31 Октября 2014, 15:33

Кого считать политзаключенными: три вопроса Открытой России. Часть вторая

Фото: Андрей Смирнов / AFP

Открытая Россия задала ведущим правозащитным организациям, адвокатам и активистам по три вопроса. Ответы публикуются по мере поступления. Первая часть — здесь.

1. Кого, на ваш взгляд, можно признать политзаключенным и по каким критериям? Считаете ли вы возможным признание политзаключенными людей

а) радикальных взглядов?

б) обвиненных в совершении преступлений, связанных с насилием?

2. Кому, по вашему мнению, стоило бы вручить денежную премию, учрежденную Алексеем Навальным и Михаилом Ходорковским для людей, которые столкнулись с судебно-правовым произволом, но несмотря на это продолжают бороться?

3. Готовы ли вы сотрудничать с другими организациями и правозащитниками в сфере поддержки политзаключенных, невзирая на политические и мировоззренческие разногласия? С кем конкретно вы были бы готовы работать вместе, а с кем не станете сотрудничать ни при каких условиях?

Александр Попков, адвокат, сотрудничающий с ассоциацией «Агора»:

1. Считаю, что в каждом случае вопрос о признании человека политическим заключенным необходимо решать индивидуально. Критерии: надуманность или бессмысленность предъявленного обвинения; преследование за высказывания (мыслепреступления) или действия, направленные на защиту основных прав и свобод.

Я считаю возможным признание политзаключенным человека, исповедующего радикальные взгляды, при индивидуальном подходе. Человек может высказывать радикальные взгляды, например, о революции, однако действовать при этом в рамках правового поля.

Признание политзаключенным человека, обвиненного в совершении насильственных преступлений, возможно, если очевидно, что обвинения абсурдны.

Примеры политзаключенных: Витишко, Константинов, Савва, Толоконникова, Алехина, Полюдова, Сенцов, Кольченко, фигуранты калининградского дела о вывешивании флага, «болотники».

2. По моему мнению, премии заслуживают Витишко, Сенцов, Кольченко, Полюдова, сидящие «болотники», калининградцы. Критерии отбора: преследуется, продолжает бороться, сложное положение.

3. В сфере поддержки политзаключенных я готов сотрудничать и сотрудничаю с любыми организациями.


Ольга Мирясова, участница АЧК-Москва («Анархический черный крест»):

1. Мы изначально работаем в разных парадигмах с правозащитниками. Для нас это часть общеполитической деятельности, когда мы помогаем пережить репрессии тем, кто так или иначе отвечает нашим взглядам. Правозащитники исходят из того, есть ли нарушение закона или его нет. В каких-то вопросах мы, естественно, пересекаемся. Мы берем любые случаи, которые, с нашей точки зрения, политически мотивированы, либо случаи, когда люди соответствующих взглядов попали под любые репрессии, даже прямо не связанные с их деятельностью. Например, это дела, сфабрикованные по какой-либо бытовой статье, но мы догадываемся, что это произошло не случайно.

Насчет обвинений по насильственным статьям: формально обвинения Кольченко и Романову, которыми сейчас занимается «АЧК-Москва», как раз такие. Статьи там тяжелые, в обоих случаях — терроризм. Но мы прежде всего считаем, что эта статья никакого отношения с произошедшему не имеет и тяжесть обвинения существенно превышает то, что произошло. Мы бы могли тут сойтись с правозащитниками, потому что им тоже интересны случаи, когда тяжесть обвинения не соответствует реальности, но есть противоречие по насильственным действиям. В таких случаях мы не можем даже утверждать, как все было на самом деле, потому что и связи с человеком нет и адвокат не имеет права разглашать материалы дела. Но мы этих людей все равно поддерживаем, и считаем их политзаключенными. В случае Кольченко и события были политически мотивированными, и преследование. У Романова же просто попытка сотрудников ФСБ поставить себе жирную галку, хотя это точно должно квалифицироваться по другой статье. Про его случай вообще известно очень мало, но ситуация очень плохая. Чтобы доказать, что у него был мотив, были подброшены файлы в компьютер, и на этом все было построено.

2. Я не очень много знаю таких людей. Знаю Ольгу Романову, Акименкова и Pussy Riot. Нельзя это так уж сильно ставить в заслугу, потому что у них еще была возможность, кроме всего прочего, этой общественной деятельностью заниматься. Для многих людей нагрузка была настолько велика, что им просто не до продолжения борьбы, когда они выходят. По мне, лучше, чтобы было больше организаций, которые бы реально помогали.

3. Так сложилось, что мы сотрудничаем с рядом правозащитников по некоторым вопросам. Но их возможности настолько малы, что часто нам приходится какими-то историями заниматься самим. Те, кто совсем от нас далек по взглядам, например «За права Человека» Льва Пономарева, исходят из правозащитнической линии, а, например, РОД, как и АЧК, поддерживает своих политзеков. И в этом смысле с РОДом у нас не может быть пересечений. В части каких-то демократических свобод мы с либеральными правозащитниками имеем определенные пересечения, а с националистами у нас точно никаких пересечений нет.


Наталья Таубина, глава фонда «Общественный вердикт»

1. Я исхожу из критериев, которые выработаны правозащитным центром «Мемориал» и коллегами в том числе за пределами Российской Федерации. В этом смысле люди, которые призывают к насилию, под статус политзаключенного не попадают. В процессе должен быть политический компонент, то есть преследование за убеждения. Политзаключенные — это узники «болотного дела», безусловно Пичугин, Матвеев, ростовский журналист Резник.

2. Мне кажется, что речь может идти о людях, которые, оказавшись под давлением, будучи обвиняемыми в судебных процессах, не отказываются от своих убеждений. Сразу приходят на ум, опять же, «болотники». Для меня пример Михаила Косенко является в этом смысле модельным.

3. Безусловно, мы всегда открыты для сотрудничества, но при этом не готовы сотрудничать с радикально настроенными — теми, кто проповедует превосходство одних над другими, если говорить общо.


Владимир Акименков, правозащитник, осужденный и амнистированный по «болотному делу»

1. Политзаключенным для меня является любой человек, которого преследуют по политическим мотивам, независимо от того, совершил ли человек некий поступок или нет, и является ли формально вменяемый ему поступок составом уголовного преступления или нет. Политзаключенные — это не только те, кого признали узниками совести, то есть людьми, сидящими лишь за свои убеждения. Если мы вспомним историческую практику, то в разные эпохи в разных странах к политзаключенным относили самых разных людей — от диссидентов и правозащитников до людей, совершавших акции прямого действия, в том числе инсургентов. И, на мой взгляд, в России гораздо больше политзаключенных, чем те несколько десятков, которые признаются таковыми правозащитными организациями.

Другой вопрос — что нынешнему обществу трудно иногда признать политзаключенными того или иного человека или группу лиц, ввиду того, что какие-то люди могут не принимать взглядов этих узников, или считать их поступки уголовными преступлениями или «аморальными деяниями». Но от этого они перестают для меня быть политзаключенными.

2. На мой взгляд, премии достойны люди, которые отсидели по политическим мотивам и включились в правозащитную деятельность. Также премии достойны те, кто, спасаясь от политически мотивированного уголовного преследования, уехали за границу, но не стали там «овощами», занялись политической и правозащитной деятельностью за рубежом, привлекают внимание к репрессиям в России. То есть это люди в диапазоне от Надежды Толоконниковой до Алексея Макарова, от Зары Муртазалиевой до Владимира Переверзина. То есть это самые разные люди. Лично мне известны десятки людей, достойных этой премии.

Кроме того, на премию могут номинироваться люди, которые продолжают сидеть, но ведут различную деятельность из тюрем и колоний — от научной и публицистической работы до тяжелой и опасной борьбы за защиту прав заключенных в конкретных колониях, где они сидят.

3. Для меня критерием сотрудничества в правозащитной работе являются не идеологические воззрения той или иной организации или личности, а их конкретные дела. Я не могу сотрудничать с теми, кто был замечен в распиле средств, или с теми, кто за деньги защищал каких-нибудь чертей или бандитов, тех, кто совершал не людские, аморальные поступки. И, конечно же, недопустимо сотрудничество с фейковыми НКО.

Я готов сотрудничать с самыми разными адекватными и честными людьми и структурами — неважно, левые они или правые, верующие или неверующие, русские или нерусские.


Наталия Холмогорова, глава правозащитного центра РОД («Русское общественное движение»)

1. Существуют критерии, выработанные Amnesty International, достаточно популярные и общепринятые. Мы их в целом разделяем. Согласно им, политзаключенным является любой человек, чье тюремное заключение каким-либо образом связано с его политическими взглядами, либо с какими-либо признаками, которые он не может изменить, например раса, пол, национальность и тому подобное. В этот широкий список входят и люди, осужденные за насильственные преступления. И среди политзаключенных так называемыми узниками совести являются люди, осужденные за ненасильственное выражение своих взглядов, будь то на митинге, демонстрации, или за публикацию каких-то текстов. Политзаключенные в широком смысле — это самые разнообразные люди, в том числе и сидящие за насильственные преступления, далеко не всех из них возможно защищать и далеко не все из них, может быть, в этом нуждаются. Наше первостепенное внимание направлено именно на узников совести — на тех, кто сидит за слова, за выражение своих взглядов.

Среди лиц, осужденных за насильственные преступления, даже вполне реальные, также есть политзаключенные. Это происходит, например, когда к насильственному преступлению — например, человек побил кого-нибудь — искусственно добавляют политическую статью. Какую-нибудь из так называемых антиэкстремистских статей, 282 или 280, заявляя, что он что-то там выкрикивал и тем самым разжигал ненависть. И за это прибавляют еще несколько лет сверх нормального срока. Так человек тоже попадает в ряды узников совести.

Еще одна категория людей, не совсем политзаключенных, но близких к этому, и которых мы достаточно активно защищаем, — это так называемые самооборонщики. Люди, которые попадают в тюрьму и подвергаются наказанию за то, что защищают себя или своих близких. К сожалению, это достаточно распространенная ситуация, и она имеет некоторые политические причины. К сожалению, наша юриспруденция устроена так, что защищающего себя человека наказывают так же, как преступника, а иногда даже тяжелее. Это такие люди, как Александра Лоткова, Евгений Стригин, Чимит Тармаев и некоторые другие.

Политзаключенный — это Белов (Поткин), который сейчас взят под стражу. Очевиден политический мотив, это дутое уголовное дело, как у Ходорковского было или как у Навального. Еще есть группа людей, участников движения «Оккупай-наркофиляй»: Александр Шанкин, несовершеннолетний, который сейчас под стражей, и он очевидно искусственно притянут к уголовной ситуации. Еще активисты движения «Атака» Ткач и Митяев — эти люди писали листовки в интернете и в реальной жизни. Листовки, конечно, крайне радикального толка, но они никого не убили, ни на кого не напали, и по большому счету не собирались. Словесная радикальность — недостаточное основание, чтобы брать человека под стражу и начинать вменять создание экстремистского сообщества, это чересчур. Совершенно очевидно, что здесь есть политический подтекст. Естественно, Ярослав Белоусов политзаключенный, Павел Важенин — за участие в событиях на Манежной площади в 2010 году, Илья Гущин. Максим Марцинкевич, конечно — его фактически обвиняют в том, что он снял ролики, в которых дал неправильную, преступную рецензию на фильмы. Понятно, что это классический случай политического заключения. Еще — недавно задержанный Евдоким Князев. Еще Георгий Боровиков, Сергей Аракчеев, Квачков.

Конечно, мы признаем политзаключенными и участников событий на Болотной площади, и Навального, и Удальцова. Но у нас есть определенная исторически сложившаяся направленность. Борис Стомахин — тоже политзаключенный, конечно. Но надо четко понимать, что если мы признаем кого-то политзаключенным, то это не значит, что мы поддерживаем его взгляды.

2. Есть майор Матвеев, который сейчас сидит во Владивостоке. Он не является политзаключенным, потому что не вел политическую деятельность, но он вел деятельность антикоррупционную. Был громкий случай, когда он вскрыл, что в одной из воинских частей солдат кормили собачьими консервами. Против него сфабриковали два уголовных дела. Я считаю, что нужно выделить отдельную категорию людей, которые не занимались политической деятельностью, но занимались общественно-полезной деятельностью, и через это пострадали. А государство либо оказалось неспособно их защитить, либо само выступило инструментом из мучений и преследований. На мой взгляд, майор Матвеев премии заслуживает. К сожалению, он не широко известен.

Очевидным политзаключенным был Даниил Константинов, его только что отпустили. Думаю, он продолжает бороться, он же не признал вину, не согласился с этим.

Надо выделять людей, которые активно борются, не замолкают тихо под ударами судьбы. Премию нужно давать тем людям, для которых эта сумма окажется поддержкой борьбы, и которым общественное признание поможет в этой борьбе. Наверное, надо искать людей, которые страдают в регионах, и которым тяжело добиться общероссийской известности в силу локальности происходящего. Разумным выглядит выбирать для премии наиболее очевидно невиновных людей, но здесь должна вестись серьезная предварительная работа по исследованию дела.

3. Мы придерживаемся такой позиции, что по конкретным вопросам сотрудничать можно почти со всеми. Когда мы заботимся о политзаключенных, то на первом месте должно стоять их благо, а не наши взгляды или нежелание сидеть с кем-либо за одним столом. Поэтому мы часто сотрудничаем с правозащитными организациями и группами других убеждений — либеральными, как, например, «Мемориал», «Союз солидарности с политзаключенными», с нацбольскими группами. Мы не видим для этого препятствий. Сотрудничество совершенно невозможно только в случае очень дурной репутации у людей, если они замешаны в явно неблаговидных поступках. Тогда, конечно, подумаем. Но сказать, что с кем-либо мы не сядем за стол никогда и ни за что, невозможно, потому что с такими жесткими критериями в результате мы лишим помощи какого-нибудь политзаключенного.

util