6 Ноября 2014, 19:20

Кого считать политзаключенными: три вопроса Открытой России. Часть пятая

Открытая Россия задала ведущим правозащитным организациям, адвокатам и активистам по три вопроса. Ответы публикуются по мере поступления. Первая часть — здесь, вторая — здесь, третья — здесь, четвертая — здесь.

1. Кого, на ваш взгляд, можно признать политзаключенным и по каким критериям? Считаете ли вы возможным признание политзаключенными людей

а) радикальных взглядов?

б) обвиненных в совершении преступлений, связанных с насилием?

2. Кому, по вашему мнению, стоило бы вручить денежную премию, учрежденную Алексеем Навальным и Михаилом Ходорковским для людей, которые столкнулись с судебно-правовым произволом, но несмотря на это продолжают бороться?

3. Готовы ли вы сотрудничать с другими организациями и правозащитниками в сфере поддержки политзаключенных, невзирая на политические и мировоззренческие разногласия? С кем конкретно вы были бы готовы работать вместе, а с кем не станете сотрудничать ни при каких условиях?


Сергей Никитин, глава представительства Amnesty International в России:

1. Amnesty International не использует термин «политзаключенные» уже несколько лет. Поэтому мы не можем никого признать политзаключенным.

Мы используем термин «узник совести», что не является синонимом политзаключенному. Определение узника совести опубликовано вот тут. Как видите, узником совести не может быть ни пункт а), ни пункт б).

2. Не уверен, что мы можем быть советчиками в этом вопросе. Amnesty International имеет свою политику, и мне кажется, что запрашиваемые советы вне нашей компетенции.

3. У нас есть своя политика поддержки тех, чьи права нарушены. При этом мы опираемся только на свою информацию. Среди механизмов поддержки есть, например, так называемые Акции срочной помощи. Мы готовы приветствовать поддержку другими организациями наших действий в защиту тех или иных граждан, чьи права нарушены. Мы говорили, и я воспользуюсь случаем, чтобы повторить, что узниками совести не считаются люди, прибегающие к насилию или пропагандирующие насилие и вражду. Мы, тем не менее, требуем справедливого суда в отношении любого человека, независимо от его или ее политических взглядов.

Андрей Бабушкин, председатель «Комитета за гражданские права», член Совета по правам человека при президенте РФ:

1. Политзаключенными следует признать тех, кто:

— привлечен к уголовной ответственности в связи с политической деятельностью за действия, за которые не осуждаются иные лица, совершающие за те же деяния;

— кто совершил преступление, мотивом совершения которого были исключительно или преимущественно политические мотивы.

При этом следует отметить, что не любой политзаключенный является узником совести. Люди радикальных взглядов и осужденные за насильственные преступления вполне могут быть политзаключенными.

К числу полизаключенных — узников совести я бы отнес Дмитрия Барановского, Сергея Мохнаткина, Сергея Кривова.

2. Достойными премии я бы признал Сергея Кривова и Дмитрия Барановского. Главными критериями для получателей премии я бы определил:

— следование после ареста принципам защиты общественных интересов;

— защита прав человека в местах лишения свободы.

3. С организациями, защищающими политзаключенных, сотрудничать готовы.

Илья Константинов, общественный деятель и публицист, отец Даниила Константинова, признанного «Мемориалом» политзаключенным:

Проблема политических заключенных мне известна только на материале современной России, поэтому, отвечая на вопросы, я буду опираться исключительно на российский опыт.

1. К политическим заключенным, на мой взгляд, следует относить всех оппонентов нынешнего политического режима, пострадавших из-за своей политической деятельности, независимо от того, к какому политическому направлению они принадлежат и какую идеологию исповедуют.

«Мемориал» и Союз солидарности с политзаключенными имеют неплохой опыт проведения такого рода экспертиз, и этот опыт должен быть востребован.

Другой вопрос, что списки политзаключенных в современной России, конечно, должны быть существенно расширены, и к этой работе следует привлекать более широкий круг экспертов.

Степень радикализма политических взглядов и идеологических предпочтений заключенного ни в коей мере не должна влиять на признание или непризнание его политзаключенным.

Сложнее обстоит дело с обвинениями в преступлениях, связанных с насилием. Понятно, что откровенные убийцы и насильники, каких бы взглядов они ни придерживались, не заслуживают моральной поддержки общества, следовательно — не должны признаваться политзаключенными.

Однако бывают случаи, когда насилие носит ответный характер и является формой самозащиты. В этом случае оно оправдано. Как, например, в «болотном деле» или в деле Мохнаткина.

Кроме того, встречаются уголовные дела, в которых заключенный обвинялся в насилии, носившем демонстрационный характер и не повлекшем за собой человеческих жертв.

В этом случае решение о признании узника политзаключенным должно приниматься с учетом всех обстоятельств дела. Это касается, в частности, Ивана Асташина.

2. Что касается денежной премии, учрежденной Ходорковским и Навальным, то это, безусловно, благое начинание. Следует, однако, иметь в виду, что деньги почти всегда вносят в человеческие отношения некоторую напряженность, и принимать решения о награждении этой премией следует с чрезвычайной деликатностью.

Критериев для принятия такого решения, на мой взгляд, должно быть несколько:

— стойкость и мужество в сопротивлении давлению репрессивного аппарата;

— солидарность с другими политзаключенными;

— участие в общественно-политической жизни из-за тюремных стен;

— общественный резонанс дела;

— материальный достаток семьи заключенного.

3. Готов сотрудничать в деле поддержки политзаключенных со всеми правозащитными организациями, независимо от политических, идеологических и личных симпатий и антипатий.

Дженни Курпен, правозащитник, политэмигрант:

1. Политзаключенными можно считать людей, которые подверглись преследованиям со стороны государства или отдельных групп в связи с их политическими и идеологическими убеждениями, в связи с их политической деятельностью, в связи с их экономической деятельностью по оказанию поддержки людям и организациям, работающим в сфере развития гражданской активности, правосознания и образования, людей, работающих в сфере политического арт-активизма, людей, принадлежащих к национальным, сексуальным или религиозным меньшинствам.

Отдельно следует упомянуть людей и организации, занимающихся юридической поддержкой перечисленных выше категорий, поскольку эта категория также давно находится в группе риска и вполне может оказаться объектом такого преследования.

Вообще, нет смысла говорить о каких-то универсальных жестких критериях при определении принадлежности к категории «политзеки», а есть смысл разобраться в проблеме, основываясь на конкретных реалиях места и времени.

На встрече с политологами в Ново-Огарево в 2012 году в то время премьер-министр и кандидат в президенты России Владимир Путин сказал, что в России нет политзаключенных, а все, кого так маркирует общественное мнение, — не более чем рядовые уголовники, о чем красноречиво говорят статьи их обвинений. Разумеется, как это обычно происходит, это утверждение стало «сигналом», развязывающим руки всем заинтересованным структурам государства. За последние 2–3 года вирус под названием «правоохранительные органы Российской Федерации» мутировал и приспособился ко всем проявлениям общественной активности. Государство продолжило движение по пути криминализации гражданской активности, и это сильно повлияло на определение понятия «политзек». Мы находимся в ситуации, когда приходится объяснять и доказывать, что люди, арестованные за драку, за сопротивление незаконным действиям полиции, или люди, которым подкинули оружие или наркотики — не преступники общеуголовной направленности, но жертвы политического преследования, а способ, к которому прибегло государство, чтобы их обвинить, — не более чем надуманный предлог.

На оба вопроса о возможности признавать политзеками людей радикальных взглядов и обвиненных в насильственных преступлениях я отвечаю утвердительно. Да, они могут и должны быть признаны политзеками. Что касается радикальности, то оценка в данном случае проходит лишь по линии методов, но никак не оспаривает политический характер помыслов и действий. Ярким примером такого дела я считаю дело Бориса Стомахина, чьи взгляды и методы мне не близки, но политический характер его преследования я никогда не решусь оспорить.

Что касается людей, обвиненных в насильственных преступлениях, то здесь все еще проще. Последние 2,5 года на наших глазах происходило расследование двух громких уголовных дел, связанных с обвинениями в насильственных преступлениях — «болотное дело» и дело Даниила Константинова. Фигуранты первого дела были массово обвинены в насильственных действиях в отношении сотрудников полиции, однако не осталось никаких сомнений ни по вопросу, кто же в действительности виновен в имевших место столкновениях, ни кто на самом деле применил насилие к мирно собравшимся людям.

Невиновный Даниил Константинов был обвинен в убийстве и провел в заключении около трех лет, был признан политзаключенным, вышел на свободу, поскольку следствие так и не смогло доказать его вину, но его преследование возобновилось и продолжилось.

2. На этот вопрос мне сложно ответить, поскольку таких людей в России много, и большая их часть — мои друзья. Первые два человека, о которых я могу сказать это твердо, — бывший заключенный по «болотному делу» Владимир Акименков и сестра украинского режиссера Олега Сенцова, который находится в заключении с 10 мая 2014 года по ложному обвинению в терроризме, Наталья Каплан.

Владимир — человек, который ни на секунду не оставил своих убеждений ни в тюрьме, ни на воле, человек, вся жизнь и работа которого посвящена поддержке тех, кто все еще находится в СИЗО и лагерях.

Наташа — не просто сестра, это друг, активист и мотор, благодаря которому ни на секунду не останавливается движение по работе с делом Олега.

3. Да, я готова сотрудничать с любыми организациями и отдельными людьми в сфере поддержки политзаключенных и обычных заключенных. И нет — не существует организаций и людей, с которыми я бы не стала сотрудничать, если наше понимание конечной цели одинаково. Кроме того, я хочу подчеркнуть, что никогда не руководствуюсь идеологическими расхождениями при определении потенциальных партнеров по работе. Для меня это столь же неприемлемо, как уголовное преследование за идеи.


Станислав Дмитриевский, правозащитник:

1. В настоящее время существует международно-признанное определение политического заключенного, содержащееся в Резолюции парламентской ассамблеи Совета Европы № 1900 (2012) от 3 октября 2012 года. Я думаю, принципы и критерии там названы достаточно ясные, на них и следует опираться. Возможно, кому-то этот документ может показаться недостаточно конкретным. Но это так же, как и с любым законом, который никогда не получится написать на все случаи жизни, и неизбежные лакуны всегда заполняет судебная практика. В нашем случае — практика правозащитных организаций.

а) Термин «радикальные взгляды» слишком неопределенный, вчерашний радикализм сегодня может превратиться в обывательскую банальность. Когда мы в 1988 году от имени партии «Демократический союз» говорили о праве на частную собственность, нас считали жуткими радикалами... Скорее уж правильно ставить вопрос о людях, чьи взгляды оправдывают незаконное насилие или дискриминацию по признакам, которые признаны недопустимыми международным правом и цивилизованными правовыми системами мира.

Если отвечать на такой вопрос, то тут все зависит от контекста. Если человека судят за насилие на почве этнической или классовой ненависти, и имеются достаточно очевидные доказательства того, что это насилие действительно было совершено — нет, он в моем понимании не политзек. Хотя сам человек может считать мотивы своего преступления политическими. Но вот если человеку с несимпатичными мне взглядами подбрасывают наркотики, и есть основание полагать, что мотивом фабрикации уголовного дела были именно эти взгляды или политическая деятельность — тут ситуация складывается совсем другая. Мне очень не нравится то, что с марта говорит и пишет Юрий Староверов по ситуации в Украине. Я считаю его нынешние взгляды, как и взгляды Лимонова, не совместимыми с понятием о праве. Но это не помешало мне защищать его в суде от откровенно сфабрикованного и политически мотивированного обвинения.

б) Я считаю возможным признание политзеком человека, обвиненного в совершении преступления, связанного с насилием. Все болотные узники обвинялись в преступлениях, связанных с насилием — кто боль полицейскому причинил, кто — страшно сказать — зубную эмаль повредил. Тоже и со Староверовым. Завтра мне подкинут гранату и обвинят в подготовке теракта...

Нужно очень ясно понимать: вопрос о том, является ли данное лицо политзаключенным — это не вопрос предъявленного обвинения (у нас политических статей в УК нет — тут Путин, вслед за Брежневым, правду сказал), а вопрос мотива, по которому власть предъявляет данное обвинение. В политических делах обвинение предъявляется не для того, чтобы привлечь лицо к ответственности за совершенное преступление, а для того, чтобы наказать его за деятельность или взгляды, которые по тем или иным причинам властям не нравятся. В этих случаях власти, как правило, идут либо на прямую фабрикацию доказательств, либо на неправильную квалификацию законных действий обвиняемого, либо на квалификацию менее тяжких незаконных действий в качестве более тяжких. Примеры первого рода — фабрикация против Руслана Кутаева и Таисии Осиповой обвинений по делам о наркотиках. Примеры второго рода — «болотное дело» или дело Староверова, где обвиняемые действовали в рамках необходимой обороны себя и третьих лиц от незаконного насилия со стороны сотрудников полиции. Ну, или дела ЮКОСа и «Кировлеса», где легальные схемы ведения бизнеса были объявлены криминальными. Пример третьего рода — дело Толоконниковой, Алехиной и Самуцевич, где действия, которые в худшем случае образуют состав административного правонарушения, были квалифицированы в качестве уголовного преступления.

Из числа тех, кто лишен свободы сейчас, я мог назвать бы политзаключенными узников Болотной, Надежду Савченко, Сергея Череповского, Таисию Осипову, Олега Сенцова, Сергея Удальцова, Евгения Витишко, Бориса Стомахина и многих-многих других. И это при том, что многие из этих людей вряд ли захотят по доброй воле находиться друг с другом в одном помещении, а взгляды некоторых из них (например, Стомахина) вызывают у меня глубочайшее неприятие.

2. По поводу премии — сложный вопрос. Большинство из тех, кто столкнулся с произволом, кого можно считать политзеком, ведут себя достойно и продолжают бороться. Как тут выбрать «лучших», по каким критериям? Не знаю. Возможно, нужно помогать тем, чьи дела наименее известны, кто таким образом в меньшей степени защищен публичностью и поэтому особенно уязвим. Или кто нуждается в средствах на адвоката. Или у кого семья не может свести концы с концами. Скажу честно — мне сама идея такой премии не очень близка. Мне кажется, серьезную работу по защите политзеков надо вести несколько иначе.

У нас в России, а теперь и за рубежом, огромное количество профессиональных правозащитных организаций (и очень достойных организаций), которые в той или иной степени, среди других дел занимаются российскими политзеками. У нас также есть огромное количество специализированных НПО, профессионально занимающихся защитой представителей тех или иных уязвимых групп населения — инвалидов, сексуальных меньшинств, лиц, освободившихся из мест лишения свободы, бездомных, мигрантов, беженцев и вынужденных переселенцев и т.п. И нет ни одного специализированного НПО, которое бы профессионально и ежедневно занималась бы проблемами политических заключенных в России. Есть, конечно, подвижническая работа «Союза солидарности с политзаключенными», но это все-таки в большей степени гражданская инициатива, чем профессиональная НПО. Между тем, число этих людей растет, проблема уже давно вопиет к небесам.

Я считал бы эффективным следующий формат работы: создание за пределами РФ специализированного Фонда поддержки российских политических заключенных. Учредителями такого фонда должны быть люди из числа бывших политзеков, как советских, так и нынешних. Они должны быть всемирно известны, а их репутация должна быть непререкаемая (в качестве примера можно привести имена Владимира Буковского, Сергея Ковалева, Михаила Ходорковского, Светланы Бахминой), что обеспечило бы способность фонда аккумулировать серьезные средства от серьезных доноров. Я полагаю, что у такого фонда должно быть три основные задачи.

Во-первых, это юридическая помощь политузникам и лицам, подвергающимся уголовному преследованию по политическим мотивам. Наши политзеки не просто должны иметь бесплатных (для них) и грамотных защитников (а и это, зачастую, является проблемой) — наши политзеки должны иметь лучших адвокатов страны!

Во-вторых, это помощь семьям политических заключенных: если их близкие незаконно оказались за решеткой по политическому обвинению, они должны чувствовать поддержку общества, они не должны нуждаться, их дети должны учиться в лучших учебных заведениях, и не только российских.

В-третьих, наши политзеки нуждаются в международном лоббировании. В советские времена сидевшие в лагерях диссиденты являлись фактором международной политики, редкие переговоры лидеров западных стран с советскими руководителями обходились без педалирования этой проблемы, о политических процессах в СССР писала мировая пресса. Об этих узниках действительно знал весь мир. Нынешние российские политзеки в своем подавляющем большинстве находятся на глубокой периферии международного общественного внимания, никакой головной болью для путинского руководства они не являются. Эту ситуацию нужно менять.

Ни одну из этих задач не получится решить разовыми акциями или отдельными краткосрочными кампаниями (хотя они, конечно, нужны, и следует сказать большое спасибо Михаилу Ходорковскому и Алексею Навальному за инициативу с премией). Их решение требует каждодневной профессиональной работы профессионального коллектива юристов, финансистов, пиарщиков и других специалистов. Я говорю об этом как минимум с конца 2005 года, и не было ни одного коллеги, который бы со мной не согласился. Но воз и ныне там — пока желающих взвалить на себя работу по созданию такой организации не нашлось. Ну а я, поскольку проживаю в Нижнем Новгороде, такую работу организовать отсюда просто не в состоянии.

3. Я готов сотрудничать. Политические и мировоззренческие разногласия, могут, конечно, мешать работе, но они не повод для того, чтобы отказываться от сотрудничества. Эта деятельность разделяется на гуманитарную и правозащитную.

Думаю, гуманитарную помощь (например, средства на адвоката или поддержку семьи) можно принимать от любых лиц и организаций, за исключением случаев, когда есть веские основания полагать, что эти средства получены преступным путем.

В собственно же правозащитной деятельности главное, чтобы Ваш партнер был привержен принципу верховенства права, разделял ценности прав человека. Трудно планировать совместную правозащитную деятельность с партнером, для которого право — пустой звук, даже если он искренне сочувствует Вашему подзащитному. В лучшем случае вы впустую потратите время, в худшем — это может просто навредить делу.

А в целом думаю, что и тут трудно сформулировать какие-либо исчерпывающие правила на все случаи жизни: как говорят юристы, это не вопрос права, а вопрос факта. И добавлю — опыта. В каждом конкретном случае нужно принимать решение исходя из конкретных обстоятельств. Главный принцип тут один, еще гиппократов: non nocere (не навреди).

util