13 Ноября 2014, 16:30

Кого считать политзаключенным: три вопроса Открытой России. Часть шестая

Фото: Андрей Смирнов / AFP

Открытая Россия задала ведущим правозащитным организациям, адвокатам и активистам по три вопроса. Ответы публикуются по мере поступления. Первая часть — здесь, вторая — здесь, третья — здесь, четвертая — здесь, часть пятая — здесь.

1. Кого, на ваш взгляд, можно признать политзаключенным и по каким критериям? Считаете ли вы возможным признание политзаключенными людей

а) радикальных взглядов?

б) обвиненных в совершении преступлений, связанных с насилием?

2. Кому, по вашему мнению, стоило бы вручить денежную премию, учрежденную Алексеем Навальным и Михаилом Ходорковским для людей, которые столкнулись с судебно-правовым произволом, но несмотря на это продолжают бороться?

3. Готовы ли вы сотрудничать с другими организациями и правозащитниками в сфере поддержки политзаключенных, невзирая на политические и мировоззренческие разногласия? С кем конкретно вы были бы готовы работать вместе, а с кем не станете сотрудничать ни при каких условиях?


Вера Челищева, судебный корреспондент «Новой газеты»:

Россия огромная. Под каток, как вы знаете, попадают не только в центральных регионах, где административный ресурс больше, но и в маленьких городах, селах и даже деревнях. Один сельчанин из-за бытовой ссоры может легко засудить другого просто потому, что дружен с местным прокурором/судьей/полицейским. Мы же не будем говорить про второго сельчанина, что он «политзаключенный». Мы скажем про него, что его дело носит откровенный заказной характер и к праву его уголовное преследование отношения не имеет.1. Признаться честно, мне не очень нравится слово «политзаключенный». Оно стало настолько избитым и банальным, что уголовные дела людей, во главе которых стоит заказ, деньги, большая политика или просто чья-то заинтересованность местечкового масштаба, порой не воспринимает всерьез наше разношерстное и капризное общество (к которому мы, журналисты и правозащитники, апеллируем, пытаясь помочь этим самым людям). Не воспринимают всерьез и власти (которых мы просим этих людей освободить). Для государственных инстанций слово «политзаключенный» — вообще как красная тряпка для быка, оно вызывает только раздражение и, как следствие, зачастую вредит самим людям, которых мы пытаемся спасти. Ну, кто из официальных инстанций, особенно на периферии, будет брать на себя ответственность за освобождение или какие-то правовые поблажки человеку, про которого пишут и говорят, что он «политзаключенный»? Что же, они, самоубийцы что ли — эти местные прокуроры и судьи?

Это я все к тому, что всем нам в целях спасения утопающего нужно быть проще. И прежде всего — в формулировках. Слово «политзаключенный» легко заменить на «незаконно осужденный/преследуемый» или «осужденный без доказательств». А выводы общество/власти из наших статей и обращений сделают сами. Уж поверьте. Не надо давить на них словом «политзаключенный», дайте им почву для размышлений, опишите ситуацию, представьте весь расклад с доказательствами (а доказательства нарушений со стороны судьи/прокурора/следователя — в ваших статьях и обращениях обязательны!), объясните спокойно, почему человека судят/осудили незаконно, что этому предшествовало и так далее. Это намного действенней и иногда (да, не могу сказать, что всегда) заставляет официальные органы шевелиться. В системе ведь тоже не все звери...

Что касается критериев, то, по моему глубокому убеждению, признавать «политзаключенным» (а лучше незаконно осужденным/преследуемым — см. выше) стоит всех, кто действительно, как удалось установить правозащитникам, юристам и журналистам, незаконно осужден или незаконно преследуется. Речь идет и о делах, где есть ярко выраженная политическая заинтересованность, и о делах попроще, где замешаны административные ресурсы на уровне города, района, села. И просто дела, сфабрикованные ради галочки, из-за желания выслужиться и так далее. Все эти дела незаконны: начиная с трагической фигуры Алексея Пичугина, и заканчивая, к примеру, деревенским жителем Андреем Осмачкиным, осмелившимся открыть в Усмани (Липецкая область) адвокатскую контору, которая бесплатно помогала жителям составлять жалобы на местных правоохранителей в прокуратуру, суд и даже в Страсбург. За такое «нахальство» контору Осмачкина сожгли дотла, а его самого закрыли в СИЗО (якобы угнал автомобиль, но благодаря движению «За права человека» и СМИ дело развалилось даже в местном коррумпированном суде и было возвращено в прокуратуру, а сам герой сейчас под подпиской).

Незаконно преследуемыми можно назвать одновременно Навального и таджикскую девушку Фирузу Савушкину — беременную невесту сына помощника президента Сергея Глазьева, арестованную формально за бытовую ссору с землячкой (якобы та угрожала ей убийством, но этот факт не подтвердился), а на деле — за то, что не понравилась Глазьевым-старшим, которые не пожелали, чтобы их сын на ней женился...

Незаконно преследуемыми можно признавать автомобилистов, если их незаконно штрафует ГАИ за несуществующие правонарушения, или диспетчеров «Внуково», взятых под стражу моментально, хотя прямую связь между их действиями и гибелью главы Total следствию и суду еще только предстоит доказать.

Незаконно преследуемыми можно назвать одновременно главу «Башнефти» и предпринимателей средней руки и даже совсем мелких предпринимателей. Например, очень много за последние годы произошло посадок бакалейщиков, занимавшихся продажей и поставкой пищевого мака. Целая семья Полухиных из Воронежа сейчас под следствием за то, что принадлежащее им кафе когда-то выпекало булочки с маком...

Отдельной строкой идут осужденные или находящиеся под следствием беременные и имеющие несовершеннолетних детей женщины. Вне зависимости от того, виновны они или нет, нужно бороться за возможность их детей родиться не на зоне, а дома, воспитываться не в отдалении от матерей, а с ними в домашних условиях. А значит, нужно бороться за то, чтобы этим женщинам отсрочили наказание, а в делах, где спорная доказательная база — разбираться и помогать оспаривать. Конечно, я не говорю о женщинах, преследуемых/осужденных за реальные умышленные убийства и другие тяжкие преступления.

Незаконно преследуемыми можно признать осужденных сотрудников правоохранительных органов. Они тоже люди, и их тоже, бывает, закрывают незаконно и засуживают без каких-либо доказательств. Взять хотя бы дело бывших следователей Дмитрия Довгия или Андрея Гривцова. Последний добивался своего оправдания 5 лет и в итоге победил. А вот в случае с Довгием оказалось все сложнее. Достаточно вспомнить, как по его делу (которое завели после того, как он поссорился со своим руководством) прессовали присяжных и самых щепетильных не допустили до приговора. Довгия, кстати, недавно не отпустили по УДО, несмотря на наличие поощрений, хорошую характеристику от колонии и отсутствие взысканий. Говорят, было слышно, как судья, отказавшая ему в УДО, в своем кабинете сетовала секретарю, что «дело политическое».

Конечно, охватить всю страну невозможно. Да и обращаются за помощью к СМИ и правозащитникам далеко не все. Иногда даже обращаются совсем не те, кому нужна реальная помощь. А родными подследственных, дела которых действительно сфабрикованы, часто овладевает боязнь огласки, которая может «только навредить». Данный проект должен, в том числе, быть направлен на то, чтобы убедить людей не бояться говорить, дать им понять, что они не одни, что дела их родных будут мониторить, что каждое нарушение будет отслеживаться.

а) Можно ли признавать людей с радикальными взглядами? Почему бы и нет, если их дела бездоказательны, а сами люди отважно борются. Только с одним условием: эти люди не должны придерживаться фашистских взглядов, а их действия, политика, лозунги не должны носить экстремистский характер.

б) Можно ли признавать людей, обвиненных в совершении преступлений, связанных с насилием? Опять же — только в том случае, если все факты говорят о том, что человек не причастен к инкриминируемым преступлениям.

Что касается конкретных примеров, кого я считаю политзаключенным, — трудно ответить на этот вопрос. Сочувствие вызывают все, кто незаконно преследуется и незаконно осужден.

2. Кто заслуживает получить премию, я затрудняюсь ответить. На мой взгляд, премий — хотя бы небольших в денежном эквиваленте — достойны все, кто действительно не опускает руки, не отчаивается и, несмотря на обстоятельства, продолжает бороться против судебного произвола. А таких людей в нашей стране немало, просто не обо всех мы знаем.

Ну, а главный критерий, по которому следует давать премии, очень простой: человек действительно должен быть борцом. При этом неважно, из какой сферы человек — оппозиционер, предприниматель, бывший сотрудник правоохранительных органов, бывший госслужащий и так далее. Главное — что он преследуется или был осужден по сфабрикованным обстоятельствам.

3. Я готова сотрудничать с другими организациями и правозащитниками в сфере поддержки политзаключенных, невзирая на разногласия. Конкретно (из тех, кого я знаю) с движением Льва Пономарева «За права человека», обществом «Мемориал», Московской Хельсинкской группой, фондом Светланы Бахминой «Протяни руку», Amnesty International, «Медиазоной» («Зоной права») Толоконниковой и Алехиной, «Росузником», «Открытой Россией».


Ни при каких условиях я не буду сотрудничать с националистическими «правозащитными» организациями по типу «Русского вердикта».

util