19 Ноября 2014, 09:55

Людмила Альперн: «Современные политзаключенные — скорее из эпохи сталинских репрессий, чем из позднесоветской»

Фото: Даниил Альперн

Член Общественно-наблюдательной комиссии Москвы трех созывов, по собственному выражению, «исследовательница тюрьмы», советской и постсоветской, — Людмила Альперн рассказала Открытой России, кто такие сегодня политзаключенные, почему их жизнь больше ассоциируется со сталинизмом, чем со репрессиями позднесоветского времени и способны ли женщины в заключении к самоорганизации.

— Вы много лет занимаетесь защитой людей, содержащихся в местах лишения свободы. Что такое для Вас политзаключенные?

— Исторически случилось так, что я защищаю права всех заключенных (согласно Конвенции о защите прав заключенных, конвенции против пыток и так далее). В течение 17 лет я работаю с заключенными, в том числе — с совершившими насильственные преступления, и стараюсь не делить людей в изоляции на категории, хотя ясно, что если человек не совершил насилия, а тем более — преступления, то с ним все иначе.

У нас условия наказания жесткие, грубые, мучительные. А по некоторым оценкам, от 15 до 30% лиц в местах лишения свободы — огульно обвиненные и осужденные.

Кроме того, выделяются уязвимые группы заключенных: женщины, в том числе с малолетними детьми, старые люди, инвалиды, смертельно больные, подростки (среди них много детдомовцев) и так далее, которые содержатся в неподходящих условиях.

Что касается политзаключенных, то к узникам «режима» у меня особое отношение, моя юность прошла среди диссидентов, которых в то время сажали. Я ненавидела режим и чувствовала себя преступно, понимала, что только за это могут посадить. Это было ощущение собственной криминальности. Однако сейчас я чувствую себя все равно лучше, чем в СССР и несмотря ни на что — намного. Может, потому еще, что последние годы занимаюсь психоанализом.

Кого в нашей стране можно отнести к этой категории? Первое, что приходит в голову из ныне сидящих — «болотники», фигуранты «крымского дела», но только ли? А «закошмаренный» бизнес, с отнятыми активами? Нынешние войны силовиков приводят к возникновению все новых сидельцев, которых мне приходится посещать как члену ОНК в Лефортово. Это понятие для меня расширилось, оно ближе к пониманию сталинских репрессий (когда в стране еще было много разнородных групп, с разными убеждениями, и в тюрьмах оказывались и инженеры, и аграрии, и НКВДшники), чем репрессий позднесоветского периода (когда все уже ходили одним строем). Хотя надо искать скорее различие, чем сходство, и оно тоже есть — происходящее все-таки трудно назвать «большим террором».


Лефортовская тюрьма. Фото: Wojtek Laski / East News

— В Вашей книге «Сон и явь женской тюрьмы», изданной в 2004 году, Вы опрашивали и заключенных женщин, и политзечек советского времени — Наталью Горбаневскую и Ольгу Йоффе. Это исследование привело Вас к каким-то выводам, обобщениям?

— Я пыталась понять, как женщина оказывается в тюрьме. Я начала свою работу в этой теме под руководством Валерия Абрамкина, великого человека, исследователя и правозащитника, который сделал для всех нас тюрьму более доступной, и которого, так случилось, я знала с юности. У меня были под рукой материалы, в том числе по женским тюрьмам. Но взгляд был мужской, реалии мужских тюрем переносились на женщин, что неудивительно: в основном исследователи, среди которых были и бывшие политзаключенные, как и сам Абрамкин, — были мужчины. У меня был внутренний протест, я чувствовала неправду такого подхода и пошла своим путем.

Оказалось, что женское тюремное население — в среднем 5% от общего числа заключенных, и это мировая статистика. То есть такой культурный закон: женщина и тюрьма плохо сочетаются, так как тюрьма выстроена именно под мужчин, во всяком случае, наша тюремная система — лагерная, военного типа. И тогда вопрос: а какие женщины там оказываются все-таки? Что с ними там происходит? Что их приводит в тюрьму, что надо сделать, чтобы и этих 5% там не оказалось? Этому и посвящена книга.

— Людмила, а вот, на Ваш взгляд, если сравнивать женские тюрьмы тогда и сейчас, — когда было проще сидеть заключенным женщинам? Я имею в виду не только санитарно-бытовые условия, но главным образом степень морального прессинга и возможность сохранять личное достоинство. Или, может быть, все зависит от конкретных мест и случаев?

— Советские женские тюрьмы я знаю только с точки зрения политзечек, например, поэтессы Ирины Ратушинской из книги «Серый цвет надежды», которая сидела на женской политзоне в Мордовии в 1982–1985 годах. Других свидетельств не осталось. Но политзона — это особое явление, они свое достоинство отстаивали истово. У Ирины Ратушинской из трех лет срока почти год — это страшное ШИЗО на Явасе (сами они сидели в поселке Барашево, на маленьком участке). Есть воспоминания поэтессы Юлии Вознесенской «Записки из рукава», которые я прочла еще в 70-е, до ареста Абрамкина, в издаваемом им журнале «Поиски взаимопонимания» — страшные, об этапах и так далее. Наталья Горбаневская сидела в казанской психушке. Многие прошли через Лефортово — оно с тех пор фактически не изменилось.

В материальном плане самый тяжелый период был, наверное, в девяностые и в начале нулевых. Но одновременно в чем-то он был и более свободным: не было формы, дисциплина не была такой навязчивой, правда, опять-таки, смотря где — я больше рассуждаю именно о женских тюрьмах. При этом многое покупалось. Сейчас это уже не так.


Фото: архив East News

— Чем политзоны отличались от остальных мест лишения свободы? Что стало с политзонами в постсоветский период?

— Политзоны, на мой взгляд, отличались большим уровнем доверия и понимания между заключенными, большей сплоченностью, хотя и там были проблемы. Женскую политзону в мордовском поселке Барашево закрыли, из одного из трех пермских политлагерей для мужчин сделали музей «Пермь-36», в котором я была.

Было несколько политлагерей в Мордовии: № 11 в поселке Явас (где сидели Юлий Даниэль и Анатолий Марченко), в Сосновке, в поселке Озерный. Все они до сих пор функционируют по прямому назначению.

Но не все политзэки получали такую привилегию — сидеть среди себе подобных. Многие, например, по статье 190-прим шли в так называемые бытовые лагеря, как, например, Валерий Абрамкин. Их участь была труднее.

— Сейчас «политические» находятся на каком-то особенном положении? Выделяет ли их администрация мест лишения свободы из числа остальных заключенных?

— В московских СИЗО, это мне известно, к «болотникам», например, относились аккуратно, но мы их постоянно посещали, они находились «под контролем», сейчас появилась невиданная ранее возможность — посещать политзаключенных. Но вот в Лефортово Сенцова до сих пор держат в самой тесной и темной камере — окно выходит на стену, хотя и постоянно обещают перевести его. Прямого пресса практически нет. Что касается колоний — здесь у меня меньше информации, хотя ОНК сейчас есть почти во всех регионах и можно обратиться за помощью.

— Мужской тюремный мир принято условно делить на «красный» (зона с прямым управлением администрацией учреждения) и «черный» (зона с управлением через посредничество организованных групп заключенных, авторитетов и так далее). А как в этом плане дела обстоят сейчас и обстояли в советское время в женских колониях и тюрьмах? Были ли когда-нибудь в женских пенитенциарных учреждениях случаи самоорганизации заключенных женщин? Как среди политических, так и среди остальных?

— В Барашево политзечки советского времени были достаточно организованны, сплочены — они устраивали протест, например, против ношения бирок, и дружно сидели за это в ШИЗО, были и другие акции. Там содержалось примерно 20 человек. В «бытовых» лагерях этого не происходило никогда. Женщины не имеют самостоятельной оргструктуры в лагере, ими правит администрация, опера. Не зазорно обращаться к ним за помощью, предварительно рассказав о том, что спросят. «Черных» женских колоний не существует. Об этом и речь: пространство лагеря — это не женское пространство, оно требует «неженских» качеств, которые, тем не менее, вырабатываются за годы отсидки. Но после освобождения эти качества женщинам на пользу не идут.

— Что все-таки важнее — материальные условия или морально-психологическая обстановка? И что необходимо улучшать первоочередно?

— Условия в изоляции должны быть приближены к условиям жизни на воле — таковы требования международных стандартов обращения с заключенными.

util