22 Ноября 2014, 12:30

Евгений Ямбург: «Я не имею права быть пессимистом, потому что за мной дети»

Директор образовательного центра № 109 Евгений Ямбург размышляет о ЕГЭ, инклюзии, бухгалтерском подходе к реформе образования и начале девяностых — о золотом времени, которого никто не заметил


— Евгений Александрович, сейчас все обсуждают, а многие и осуждают реформу образования. Особое неприятие вызывает процесс слияния школ и перевод образовательных учреждений на нормативно-подушевое финансирование. На ваш взгляд, эта реформа — в той форме, в которой ее сейчас пытаются осуществить — зло или благо?

— Есть такое отличное слово — амбивалентно. То так, то сяк. Объясню. Я и ряд моих коллег были первыми, кто эти образовательные комплексы открыли. Сделали мы это в конце 1980-х годов. Я лично имею за это 18 выговоров — тогда это было нельзя. Кроме того, я и треть моего коллектива прошли три суда, где нам приходилось доказывать право наших учителей на пенсию по выслуге лет. Не было тогда такого типа учреждения в законодательстве — «образовательный комплекс». А раз понятия не было, то учитель непонятно где работал все эти годы, стаж не засчитывали — со всеми вытекающими последствиями. Видите, как все меняется. Тогда это было запрещено, потом это стало модно, а теперь это обязательно.

Но что бы сейчас ни говорили, в таких комплексах есть огромное количество содержательных плюсов. Почему, например, начинать надо с детского сада? Потому что, в случае так называемых ментальных нарушений у ребенка, чем раньше проблема будет обнаружена, чем раньше начнется коррекция, тем больше шансов с ней справиться.

Еще в комплексах существует такое понятие, как содержательно-методическая преемственность на всех этапах обучения и так далее. В общем, с точки зрения содержания, образовательные комплексы — это очень хорошо. Но здесь, прежде всего, должно быть мировоззренческо-идеологическое единство всех ступеней обучения и развития, а, кроме того, необходима очень серьезная подготовка педагогических кадров. Новый закон дает не только возможности, в нем есть довольно жесткие требования, например, по внедрению системы инклюзивного образования (когда дети с ограниченными возможностями учатся вместе со здоровыми — Открытая Россия). Но это имеет смысл только тогда, когда дети идут вместе с детского сада. Бросить, как сейчас это делается, сразу таких детей в обычные школы — это означает загубить все.

— Скажите, в какой момент власти перестали с вами бороться и стали вам помогать?

— Было золотое время в образовании — конец 1980-х — начало 1990-х годов. Правда, этого никто не заметил, кроме нас. Тогда дали полную свободу — государству было не до нас и оно не действовало как слон в посудной лавке. А деньги еще были.

Сегодняшняя проблема реформирования заключается в том, что это, скорее, бухгалтерский подход. Совершенно очевидно, что денег в бюджете становится все меньше и одним из мотивов объединения школ является экономия средств. Основания нынешней реформы не содержательно-педагогические, а финансово-хозяйственные.

Нормативно-подушевое финансирование — это принцип, когда на одного ребенка выделяется определенная сумма денег ежегодно. Сумма умножается на количество детей и все — крутись, как хочешь. Директор школы, может распоряжаться этими средствами строго в рамках закона. И если раньше, в 1980-е и 1990-е годы мы как-то выкручивались, ну, получали выговор за нецелевое использование средств, а это можно было пережить, то сегодня — это прокуратура и уголовное дело.

— Но ведь это несправедливо — дети разные, нельзя выделять одинаковые суммы, например, на здорового ребенка и ребенка-инвалида или на одаренного ученика и детей с нарушениями в развитии?

— Это примерно то же самое, что и разговор с финиспектором о поэзии. Справедливость, знаете ли, милосердия не предполагает. Вот ведь какая получается история — есть школы для одаренных детей, туда берут не всех, там тройной отбор. И там финансирование было в два-три раза больше, чем в таких школах, как наша, где в одном классе сидят разные дети — и одаренные, и с какими-то ментальными нарушениями. Если по справедливости, то как вы думаете, где учитель должен больше зарплату получать?

— А в рамках бюджета директор имеет право перераспределять средства?

— В рамках бюджета — все, что угодно. Но это ничего не решает. Нельзя отсюда взять, а туда добавить. Есть нормативы зарплаты, которые нельзя нарушать. Также есть майские указы президента, согласно которым зарплата учителя не может быть ниже средней зарплаты по региону. И если большие школы еще могут как-то крутиться, то маленькие поставлены в такие условия, когда выжить невозможно. В то же время, я знаю, есть школы, в которых не более 15 человек в классе, учителя получают очень приличные зарплаты и чувствуют все там себя отлично. Поэтому реформу проводить нужно, но это очень сложные системные вопросы, которые не предполагают простых решений.

— А ваша школа для всех? И детский сад? То есть, никакого сложного отбора?

— Да. Это называется «адаптивная модель», при которой главная идея заключается в том, что не ребенок подстраивается под школу, а школа адаптируется под каждого ребенка. У нас тут как в Ноевом Ковчеге — «каждой твари по паре». И одаренные, и дети с задержкой в развитии. А кроме того, у меня на попечении еще две больницы — РДКБ и ФНКЦ им. Рогачева. И там тоже были огромные проблемы с финансированием, решить которые удалось, кстати сказать, с помощью тех самых чиновников, которых сегодня принято сильно ругать.

В этих больницах мы учим детей, которые там долго лежат с разными диагнозами, в том числе с онкологией. И несколько лет деньги на этих детишек нам не выделяли. Никто в этом не виноват, такой закон — это дети со всей России, они приписаны к своим городам, и финансирование идет в их школы по месту жительства. Никаких законов о трансфертах нет, деньги нельзя «перекинуть». А ребенок может месяц-два провести в своем городе, а потом полгода здесь, и ему надо учиться. Учеба, кстати, хоть немного отвлекают их от болезни — врачи говорят, что у них улучшается психосоматика. Но педагогам, которые работают в этих школах, надо платить зарплату, кроме того, организация учебного процесса требует денег, а средств на это нам не выделяли.

Если бы я был свободным художником, я бы надулся, обиделся и пошел на митинги. Но поскольку у меня не только эти дети в больницах, у меня 2500 детей, 350 сотрудников, а здесь никакой другой власти нет, значит, надо думать, как с ней взаимодействовать, искать механизмы решения наших проблем. Ведь учить и лечить надо при любой власти. Я много работаю с чиновниками, и поверьте, рогов и копыт у них я не замечаю, и серой от них не пахнет. Такие же люди, поставленные в очень жесткие рамки...

Если ты хочешь что-то делать и продвигаться вперед, конечно надо искать пути взаимодействия, инструменты. Вот недавно нашли выход, нам наконец-то выделили финансирование на так называемые госработы, поскольку мы доказали, что обучение детей в больницах — социально значимый проект. У нас, кстати, на базе наших двух больниц дети даже ЕГЭ и ГИА сдавали в этом году, что в принципе невозможно. Мы этого добились — опять же, с помощью чиновников.

— А что вы думаете об инклюзивном образовании? Понимаю, что для вашей школы это не является новаторством, а вот у многих такое нововведение вызывает очень противоречивые эмоции.

— Это парадокс, но я, много лет занимаясь инклюзией в России, являюсь одним из главных противников внедрения этой системы у нас в стране. Дело в том, что я много бываю в Европе, вижу, как это происходит у них, в том числе и в Бремене — там одна из первых таких школ. И когда мои коллеги меня спрашивают, почему я так сопротивляюсь, я объясняю, что у нас, в первую очередь, родители как здоровых, так и больных детей совершенно не готовы к тому, чтобы прийти в одну школу, в один класс. Вот в комплексе это легче, потому что дети вместе с детского сада и происходит естественная интеграция. Во-вторых, в Европе, на мой взгляд, не очень тщательно работают с дефектами, им это даже не особо интересно. Реальной помощи больным детям я там не наблюдаю, там, скорее делают ставку на создание благоприятной социально-психологической атмосферы. Это, скорее, социализация.

Понятно, что инклюзия — своего рода мировой тренд. И я тоже за это. Но к этому надо идти и не семимильными шагами. К этому надо готовить, прежде всего, педагогические кадры — обучать их работе в условиях инклюзии. Не зря же в новых профессиональных стандартах, которые мы разрабатываем (Евгений Ямбург руководит рабочей группой по выработке профстандартов для педагогов. — Открытая Россия), 90% посвящено теме переквалификации педагогов, овладению новыми компетенциями.

Помимо этого, существует еще такой вопрос, как сопровождение. В той же коррекционной школе в Бремене я видел, например, девочку в инвалидной коляске, которая имеет еще и ментальные нарушения, и ее везде сопровождает молодой двадцатилетний парень — тьютор. На мой вопрос, что он здесь делает, он ответил, что это его альтернативная военная служба, после которой он собирается поступать на дефектологический факультет. Вот так-то. У нас вы где-нибудь видели такую альтернативную военную службу? И кто у нас будет носить такую девочку? Учительница, у которой 25 человек в классе?

И, кстати сказать, сейчас нигде и никто, ни в одном постановлении министерства, не требует закрытия коррекционных школ — это я могу вам точно сказать. У родителей должен быть выбор — отдать ребенка в обычную школу или в коррекционную — это родители должны сами решить. Это по задумке. А на деле получается, что все опять упирается в деньги. В коррекционной школе VIII вида содержание одного ребенка обходится в восемь раз дороже, чем в обычной. И поэтому в регионах наметилась тенденция — закрывают коррекционные школы с лозунгом о том, что это гуманно. Выходит дешево и сердито. Причем сердито действительно — до зверства. Я тут был в одном регионе, где мне министр заявил, что, мол, они уже работают по нашим новым стандартам. «У нас, говорит, первого сентября в школу пришли учиться аутисты и они издали крик радости оттого, что они в обычной школе». Так вот, этот человек точно не представляет себе, как кричат аутисты. А что будет бедная необученная учительница с ними делать? Иначе как лицемерием и фарисейством это не назовешь. И везде такая двусмысленность. Когда направление вроде бы выбрано верно, но получается чаще всего обратный эффект.

Евгений Ямбург

— Кто виноват? Если чиновники действительно хотят как лучше, а все время не получается? Возможно, это потому, что они мало прислушиваются к советам профессионалов?

— Одна из причин, на мой взгляд — отсутствие гражданского общества и нормального экспертного сообщества. Я сейчас не говорю о политической составляющей. Для меня нормальное гражданское общество — это прежде всего наличие свободных профессиональных сообществ. Я мечтаю такое сообщество создать, не знаю, получится или нет. Например, в Америке есть сообщество психотерапевтов. Для того, чтобы проходимцы туда не интегрировались, чтобы врач-психотерапевт не решал свои проблемы за счет пациента, у них существует внутренний аудит, который проводится каждые два года. И они этой оценки боятся больше, чем любой государственной. Аналогичная там история с учителями-математиками. Наши, кстати, многие туда уехали. Но черта с два ты устроишься там на работу, если не получишь одобрения такого сообщества. У них такой внутренний профессиональный аудит. У нас нет таких сообществ. Одно дело выдвигать политические требования, а другое — устанавливать и соблюдать профессиональную планку, это совсем другой аспект.

Что касается нашего отношения к реформе — у нас в стране к любым изменениям отношение резко негативное уже по определению. Потому что все эти реформы, возможно, даже вполне прогрессивные, начиная с гайдаровских, спускались сверху и неизбежно ломали людей через колено. Поэтому для нас любые реформы — это всегда беда. А все живое ведь растет снизу, вот что следует помнить и понимать.

Кроме того, у нас совершенно «замечательные» — в кавычках — управленческие традиции. С теми же профстандартами могу пример привести. Мы договорились, что будем постепенно их внедрять — до 2018 года, потому что, опять же, это сложные изменения, которые не сразу должны происходить. Так вот, будучи в одном из регионов, я услышал от чиновника, что они новые стандарты не собираются у себя внедрять. Я спросил, как же они думают отчитываться? Знаете, что он ответил? Вы, говорит, дайте нам критерии, мы «отмониторим ситуацию». То есть спустят на школы, заставят составлять таблицы, превратят это в абсурд и вызовут в итоге ненависть, угадайте к кому? Очень яркий пример, во что у нас превращаются изначально хорошие инициативы. И все потому что для этого чиновника главное — отчитаться.

Еще один момент. Реформа проводится в крайне неподходящее время. Бюджет трещит, денег на выполнение «майских указов» не хватает. Но дело не только в нехватке средств. Поймите меня правильно, я вовсе не за нищего учителя. Антон Павлович Чехов в свое время совершенно справедливо писал, что нищий учитель — это позор для страны. Но я вам должен сказать — весь мировой опыт говорит о том, что само по себе увеличение заработной платы учителей никакого повышения качества образования не дает. Это все равно, что закачивать золото в море и ждать приплода рыбы. Деньги надо вкладывать, в первую очередь, в повышение квалификации педагогов, а не только в их заработную плату, хотя это тоже очень важно.

Получается довольно мозаичная картина, где множество факторов играет роль — недостаточно выверенные решения, нехватка финансов, управленческие традиции, которые всегда были направлены на выполнение указаний, поступивших сверху — все это вызывает неприятие.

Новый закон об образовании вообще очень противоречив. С одной стороны, помимо множества ограничений, он дает и большие возможности. Как я уже говорил, мы, когда создавали наш комплекс, столкнулись с трудноразрешимой проблемой типологии. Нам удалось, в итоге, добиться, чтобы специальным постановлением правительства было введено понятие «образовательный центр», но очень долго нам пришлось биться над этим. Сейчас эти типологии сняты. То есть любая школа может брать любые программы — коррекционные, лицейские, гимназические, дошкольные — сегодня это позволено. Более того, директор школы волен составлять любое штатное расписание. Но тут мы опять упираемся в противоречия. Например, нянечку можно теперь назвать «менеджер по уборке помещений» или ввести должность «педагог-реабилитатор». Но в квалификационных справочниках нет «педагога-реабилитатора», а значит, пенсию человек не получит. Под эту красивую идею надо еще разработать огромное количество нормативных актов. Мы такой разработкой сейчас занимаемся, но нужно время. Так что получается — с одной стороны — свобода, с другой — не хватает правовых механизмов для реализации многих планов.

В условиях такого законодательного несовершенства директор школы вынужден постоянно совершать какие-то управленческие кульбиты, чтобы умудриться и школу содержать — у нас ведь огромное хозяйство здесь, и школа, и детсад, и конюшня, и парикмахерская — я покажу вам потом. И обеспечить нормальную организацию образовательного процесса, и достойную зарплату сотрудникам, и при этом закон не нарушить.

Еще пример могу привести. В этом году — я уже говорил об этом коротко — нам удалось невозможное. Исключительно в ручном управлении (нам все помогали — Калина, Ливанов, Абызов), мы добились, чтобы дети в наших двух больницах могли сдать ГИА и ЕГЭ. Тут ведь какая история — дети, которые там лежат, это не только инвалиды — для инвалидов облегченная процедура сдачи экзаменов — там разные дети, многие с онкологией, но они очень одаренные. И учеба, и сдача экзаменов для них имеет очень важный психологический аспект — они понимают, что если их учат, значит, они не безнадежны, они будут жить! Вообще сдавать ЕГЭ в больницах запрещено. Раньше было можно, но обнаружилась огромная коррупционная составляющая и лазейка для мошенников. После случаев в ряде регионов, в частности, в Ставропольском крае, когда местное начальство собрало детей чиновников и на базе больницы провели ЕГЭ, где все получили 100-балльные результаты, был большой скандал, и сдавать экзамены в больницах запретили. Вот в этом году наши две больницы стали некоей пилотной площадкой по подготовке и проведению экзаменов для тех, кто находится на длительном лечении, исключив при этом коррупционную составляющую. Теперь мы этот опыт будет в регионы распространять, уже всероссийское совещание готовится в начале следующего года на тему инклюзивного образования и обучения детей, находящихся на длительном лечении. Ну и нормативную базу под это надо готовить, конечно. Сейчас для сдачи экзаменов дистанционно надо оформить инвалидность. Но ведь рак не спрашивает. Он появился, например, в апреле, и в этом случае никак не успеть с оформлением. Что мы придумали? Можно сколько угодно ругать Исаака Калину, но именно с его помощью мы договорились о том, что психолого-медико-педагогические центры, на основании справки из больницы, дают разрешение на такой экзамен. Всё, решили вопрос!

Пока это уникальный случай, для нас сделали исключение, но у нас есть уже (пока, правда, устные) договоренности с чиновниками, что мы это узаконим на уровне федерации. Я еще раз просто хочу подчеркнуть, что для тех, кто хочет делать дело, нет других способов, кроме как быть договороспособным. И никто не требует душу продавать при этом.

Возможно, кто-то обвинит меня в излишнем оптимизме, но я хочу, чтобы меня правильно поняли — я просто не имею права быть пессимистом, потому что за мной дети. Многие проблемы можно решить просто при помощи профессионального подхода, где-то приходится крутиться, да. Ну а государство... очень хочется, чтоб оно хотя бы не мешало, а иногда даже немножко бы помогало.

util