20 Ноября 2014, 20:03

Василий Гатов: «Средняя доля медиапотребления составляет около 100 часов в неделю»

Расшифровка прямого эфира Василия Гатова 20 ноября 2014 года

Видеозапись эфира


Добрый день! Меня зовут Василий Гатов.

Меня представили на сайте openrussia — Открытая Россия как медиааналитика, коим я и являюсь. Я готов отвечать на ваши вопросы, как на те, которые уже написаны на сайте, так и те, которые придут в процессе нашего разговора. Я скажу буквально несколько слов вначале, прежде всего о том, что, когда мы обсуждаем средства массовой информации, когда мы говорим о некоем общем понятии «медиа», коммуникационной среде современного общества, надо понимать, что мы имеем дело с достаточно сложной, разнообразной и при этом не основной системой.

И когда мы говорим об этой системе, то мы должны понимать, что она слишком сильно зависит от того, как устроено само по себе общество, другие его институты как реагируют на существование коммуникаций в обществе, как реагируют на это другие общественные институты, в том числе государство, в том числе органы управления, в том числе политические партии. И чем дальше развивается современная цивилизация, тем больше наши коммуникации становятся глобальными, тем более важной становится реакция не только локальных, национальных, в данном случае — российских, сообществ и институтов, а отношение глобальных институтов, обществ других стран, мнений других стран, которые формируются в процессе согласования их отношения к России.

Эти соображения важны в том смысле, что наша реальность не столько сформирована тем, что в массовых каналах, в телевидении, в наиболее популярных сайтах, в газетах и радио звучит точка зрения, которая может вызывать существенное раздражение у тех, кто мыслит по-другому, у людей с либеральными воззрениями, которых принято называть всякими нехорошими словами, у людей с, назовем так, негосударственными вариантами националистических воззрений, у людей, которые сильно выделяют национально-культурный компонент в своих политических взглядах.

И поэтому, когда мы говорим именно о России, то мы обсуждаем некую специфическую, временную конструкцию, которую, к сожалению, нам приходится наблюдать уже достаточно давно. Большая часть вопросов, как я вижу, посвящена именно тому, как быть с этими прогосударственными, специфическим образом антилиберальными воззрениями, ставшими основой коммуникации массовых российских СМИ.

Мы обсудим, как с этим быть, что с этим делать, хотя, на самом деле, это такая штука почти объективная, изменится и меняться она может только под воздействием изменений самого общества. Указка сверху, к сожалению, наверное, ничего особенно не изменит, но мне кажется, что здесь гораздо важнее сформировать отношение к этим вещам, чем придумать, каким образом наказать или переделать уже сложившийся на сегодняшний день консенсус государственных СМИ в отношении того способа разговора с нами, того способа общения с нами, который они выбрали некоторое время назад.

Поэтому мы сейчас пойдем по вопросам, по времени их поступления.

У меня есть вопрос от Сергея Куртакова, с которым мы довольно много в свое время общались по разным техническим и концептуальным делам. Он задает мне вопрос достаточно длинный, он первый на сайте. И суть его заключается в том, что не лучше ли создать ситуацию, при которой чем хуже, тем лучше. То есть, условно говоря, есть такой старый анекдот советский про то, что в одном колхозе засеяли поле коноплей. Проходит урожай, докладывают на собрании колхоза, что его весь пожрала тля (или долгоносик — есть два варианта). Решили засеять в два раза больше. На следующий год засевают в два раза больше, опять происходит все то же самое. Ну и на третий год председатель колхоза, обосновывая свое желание засеять еще в три раза больше, говорит: «А нехай подавятся!» И вопрос Сергея, на самом деле, заключается в том, не следует ли сдать коммуникационную поляну полностью пропагандистской структуре... Если они не хотят иностранцев среди учредителей СМИ — ну, значит, и иностранцам уйти. Ну и пусть пропаганда сама себя вытеснит, сама себя заведет в тупик в отношениях с аудиторией.

И тогда достаточное количество людей перейдет в сетевые СМИ, которые, по большому счету, до сих пор предоставляют любое необходимое разнообразие точек зрения, повесток дня, которое отличается от унылой, однообразной и агрессивной повестки, которую предлагает местное телевидение.

В принципе, надо четко понимать, что та среда коммуникации, которую создало современное общество, она действительно абсолютно всепроникающая, современный человек проводит вместе с медиакоммуникациями самую большую долю своего времени: больше, чем он спит, больше, чем он работает, больше, чем он ест.

В среднем в развитых странах — в развитых и развивающихся, давайте так скажем, странах — средняя доля медиапотребления составлет около 100 часов в неделю, при том что в неделе всего 168 часов. Часть медиапортребления накладывается на другие дела, часть медиапортребления пересекается, поскольку человек может одновременно смотреть телевизор и, например, читать газету, или человек может практически одновременно воспринимать несколько сайтов. Конкуренция за это время существует как технологическая, так и смысловая.

Понятно, что средства массовой коммуникации, которые являются самыми мощными, самыми всепроникающими, такими, как для России являются центральные телеканалы, имеют определенные преимущества как во времени доступа, так и в количестве, в глубине этого доступа. Соответственно, чем дальше развивается их пропагандистская сущность, тем больше эта пропаганда будет занимать и в объективном медиапотреблении. Потому что усредненный человек, на самом деле, в какой-то момент перестает фильтровать то, что именно он потребляет: он просто имманентно включает всегда определенные информационные потоки. Изменение его социального поведения под воздействием этого, оно, на самом деле, тоже достаточно объективно. И постепенно его поведение будет меняться в зависимости, как ни странно, не от того, что ему говорят медиа, а от того, как устроены его внутренние, ценностные, прежде всего, характеристики.

Часть людей, в принципе, являются агрессивными, поэтому, если ты постоянно коммуницируешь им агрессию против украинцев, американцев, либералов и так далее, они рано или поздно начнут эту агрессию реализовывать.

Часть людей является изолянтами: они через какой-то момент времени начинают отключать те или иные каналы связи, то есть они могут их слушать, но они их не слышат. Есть такой классический пример, что когда женщина повышает голос, то мужчина перестает слышать содержание того, что произнесено на повышенных тонах, он только ее лицо воспринимает. И, соответственно, в этой истории с кричащими государственными СМИ по определенным поводам для большинства людей — это как крик жены, которая как бы выговаривает мужу что-то ему неприятное, что он не хочет слышать. Скорее всего, если сдать сферу массовых коммуникаций пропаганде в чистом виде, мы получим ситуацию того, что до людей вообще с трудом удастся донести какое-либо сообщение. Это будет очень похоже на Советский Союз до начала перестройки, когда людям все было глубоко безразлично, их в лучшем случае волновало наличие колбасы в холодильнике. И только изменение сообщений власти может — глубокое изменение сообщений власти — может что-то затронуть, и то не мгновенно, потребуется какое-то время на их освоение с новой лексикой, с новой системой смыслов, которые идут от источника, от основного для них источника.

Поэтому положение, исходящее из того, что давайте сдадим массовые коммуникации совсем, перестанем с ними общаться, перестанем хоть как-то представлять альтернативные государственной пропаганде мнения, на мой взгляд, не только консервирует ситуацию, оно еще создает на будущее проблему именно с точки зрения того, что потребуется очень серьезная и глубокая перестройка системы сообщений, системы ценностей, системы представлений о будущем. И на то, чтобы ее сообщить, потребуется очень много времени, значительно больше, чем если хоть в какой-то форме, хоть под градом критики представления людей, которые знают и хотят изменять Россию, будут представлены. Поэтому я, с одной стороны, не могу сказать ничего плохого про идею «чем хуже, тем лучше», то есть «нехай подавятся», с другой... потому что, к сожалению, ничего другого, по большому счету, ожидать и делать невозможно. Можно пытаться создавать свои каналы, но они не могут быть вещательными, к сожалению, они чаще всего будут интерактивными, интернетными, в редких случаях, на региональном уровне могут быть вещательными, как радио или локальная телевизионная станция, но, скорее всего, они не будут сравнимы по своей мощности, по своей эффективности с каналами государственного вещания, с государственной пропагандой.

Я перейду к следующем вопросу, который задает Андрей Лебедев: «Здравствуйте, Василий. Мой вопрос касается центральных телеканалов, новости на которых смотрит 90% населения страны. Можно ли представить даже малейшую критику действующей власти от лица этих каналов? И нужно ли это? Или в любом случае народу нужны некоторые СМИ, которые всегда, пусть и необъективно, но выставляют власть в выгодном свете, стараясь поднять патриотический дух, хоть и неправдой?»

История про то, можно ли представить себе критику власти от центральных телеканалов: безусловно, можно. Даже в сегодняшних условиях, как некий элемент ток-шоу, как некий элемент представленности более широкого, чем только пропутинский, скажем так, или единоросский дискурс в эфире — он представлен. Мало, слабо, чаще всего — через критику, через отрицание, но все-таки он есть. И не надо думать, что когда людям рассказывают, что плохой Навальный или плохие те реформаторы, либералы, которые в 90-е попробовали сделать что-то с советской экономикой... Это не является исключительно плохим месседжем. Потому что, как я уже говорил, люди устроены немножко по-разному, и если для большинства это сообщение расшифровывается как, условно говоря, грязь, как выключатель, минус, то для людей, которые оказались в столкновении с проблемами нового кризиса, воспоминание о том, что так удалось выйти, пусть через какие-то сложности, через рост неравенства, через криминал и так далее, оказывается подсказкой о том, как можно выходить, какие варианты были использованы. Они могут не нравиться сейчас, но по мере ухудшения ситуации в экономике или изменения отношений между элитами, которое может перерасти в любую форму конфликта, у этих людей может возникнуть положительная реакция на воспоминание о тех 90-х годах.

Я бы старался не рассматривать ситуацию с тотальностью представленной на телевидении точки зрения как абсолютно тупиковую, потому что, на самом деле, чем сильнее будут давить центральные СМИ на одну точку, что нет никакой альтернативы, что Путин — это Россия, а Россия — это Путин, тем большему количеству людей, на самом деле, будет казаться: «А зачем они говорят только об этом? Значит, у них что-то не так?»

Это нормальное устройство человеческого сознания. Человеческое сознание в принципе критично. Если бы мы не обладали свойством критической оценки, то вряд ли бы мы построили всю ту цивилизацию, которая нас окружает. Поэтому наличие альтернативы, хоть большой, хоть маленькой, в массовом вещательном диапазоне крайне желательно, но совершенно не обязательно, если существует хоть какой-то доступ к альтернативной точке зрения к основным вещательным каналам, даже если это в основном критический доступ.

Когда ведущий телеканал России громит публицистически либералов, он же, в общем, их упоминает, он не может рассказывать о них в рамках просто современной модели коммуникации, не обращаясь к чему-то, кроме их фамилий. Вот во время сталинских показательных процессов одна из особенностей коммуникационной модели заключалась в том, что люди, которые еще вчера были не просто в фаворе, а составляли как бы весь иконостас коммунистической власти, должны были быть раздавлены в общественном сознании, должны были быть исключены. Соответственно, самое главное было не сообщать о том, что они сделали, а сообщать только о том, что им вменяется. Соответственно, они превратились в троцкистских собак и американских шпионов, потому что на самом деле у большинства людей все-таки были какие-то воспоминания о том, что подсудимые на этих процессах вообще строили советскую экономику, были соратниками Ленина во время революции и вообще, видимо, сделали что-то хорошее для того, чтобы общество оказалось в том месте, где оно оказалось в 1937 году.

Сейчас, как можно заметить, все-таки современное российское государство, ну, по крайней мере, пока, я думаю, мы имеем определенные гарантии, что этого никогда не случится, склонно скорее не к осуждению, уничтожению своих противников, а к их выдавливанию из политического коммуникационного поля, возможно, выдавливанию за пределы России. Соответственно, желание рассказать, что они — собаки-предатели, конечно, есть, и это очень стандартный шаблон дегуманизации своего противника в области пропаганды, пиара и агрессивных коммуникаций.

Но дело в том, что если просто рассказывать из телевизора, что кто-то собака, то сегодня, в общем, не получается, потому что довольно легко современный человек перепроверяет свою память. А кто был этот человек, которого мне сейчас объявляют преступником? А нет, он что-то там сделал, это интересно, надо вспомнить. Как только он начинает вспоминать, рефлексировать относительно сообщенного ему, он, на самом деле, меняется. Он, на самом деле, начинает вырабатывать более взвешенное, более репрезентативное, на самом деле, мнение относительно повестки дня.

Поэтому, конечно, плохо, что пропагандистские каналы доминируют, но до тех пор, пока они хотя бы вынуждены изображать ну не объективность, а нужно изображать такую формулу представленности разных угроз, разных зол, которые они противопоставляют своему лидеру национальному...

Даже в том смысле, что рисуя Америку сегодня главным врагом, мне кажется, власть допускает некоторую известную ошибку, потому что люди, конечно, готовы до определенной степени ассоциировать внешнюю угрозу с конкретной страной, которая не является, если быть честным, образцом миролюбия и действительно зачастую выполняет функции мирового жандарма. Но вместе с тем мы имеем дело не с ситуацией 1956 года, когда жизнь в Америке представлялась большинству советских людей не более понятной, чем жизнь на луне. На сегодняшний день так или иначе массовый медиапотребитель в России представляет себе эту жизнь в Америке устроенной точно так же и даже в целом лучше, чем та жизнь, в которой он живет в России. И попытка разделить образ Америки и образ американцев на самом деле довольно трудна. И можно заметить, что, например, Путин даже в последнем своем выступлении на ОНФ, он как бы отыграл назад. Это тоже классическая как бы медиаманипуляционная категория. Мы придумываем некоего врага-посредника, то есть, ну вот, например, например, агрессивные круги внешнего американского истеблишмента, который является врагом России. А вот американцы не являются врагом России. Это классическая модель как бы предложения к диалогу. Давайте вы выдвинете из своих неагрессивных кругов кого-то, с кем можно говорить. Кстати, надо отметить, что в отношении Путина примерно тот же месседж идет с Запада, что Россия, конечно, не Путин для американцев или для НАТО и так далее. Они прекрасно понимают, что Россия — это гораздо большая и гораздо более сложная страна, общество, и в ней не существует никакого абсолютного единомыслия, тем более в отношении таких сложных вещей, как внешняя политика.

Так получилось, что, видимо, я ответил на несколько вопросов сразу. Может быть, просто чтобы Алексу Ширинкину закончить ответ, я думаю, что основными тенденциями, которые будут определять политическую ситуацию в России на следующие несколько лет, являются конфликт в Украине, то есть это на самом деле конфликт за право влияния на Европу, будет в определенной степени экономическая изоляция России от богатств мировой торговли. И, видимо, попытки центральной власти, может быть, нескольких отдельных региональных лидеров найти какие-то собственные посконные домотканые выходы из получающейся ситуации. Действительно, одна из самых правильных националистических в хорошем смысле идей, национальных идей здесь была бы как бы замкнуться вовнутрь и попытаться наладить жизнь внутри, другое дело, что не очень понятно, как это сделать при имеющемся уровне коррупции, имеющемся уровне деспотизма, имеющемся уровне, ну, грубо говоря, симонии, которая существует в российской власти. Начинать в таком случае придется с себя, с верхов, что, на мой взгляд, довольно сложно, поэтому это будет такая непоследовательная политика прыжков туда-сюда в области экономической либерализации при дальнейшем политическом, если не закручивании гаек, то, по крайней мере, постоянном увеличении жесткости в риторике и изоляции альтернативного мнения от массового зрителя. читателя и слушателя. Я почти убежден, что идеи о таком воцарствлении Путина, то есть, грубо говоря, отказе от электоральных процедур в отношении центральной власти, будут все время появляться. Пойдет ли власть по этому пути? Скорее всего, нет. Но само наличие этих идей, оно будет важным следующие пару лет, для того чтобы избежать возможных электоральных проблем в 2017–2018 году.

Ольга Макарова спрашивает меня, могу ли я объяснить моральные ценности работников федеральных СМИ, поддерживающих Путина и его окружение, принимающих активное участие в распространении лжи на телевидении и в печатных изданиях, насколько их дети подвержены принятию этих ценностей родителей для руководства в своей жизни.

Вы знаете, так уж получилось, что поскольку я довольно давно занимаюсь СМИ, у меня среди тех людей, которых вы сегодня ассоциируете с понятием «пропаганда» есть довольно близкие мои знакомые, люди, с которыми я достаточно давно в одной профессии, или мы были в одной профессии когда-то. Надо понимать, что эти люди действуют исходя из разных соображений. Безусловно, среди тех, кого вы сегодня называете как бы пропагандистами, людьми, которые распространяют там ложь, с вашей точки зрения, есть вполне идейные сторонники такого радикального отношения к государству, его практического обожествления, по сути дела, такого квази-монархизма.

Есть люди, которые являются, безусловно, абсолютно безыдейными, которые просто не знают другого способа одновременной реализации своих денежных амбиций и своих «нарциссных» амбиций. И поэтому они сегодня говорят то, за что им платят деньги и за что их показывают по телевизору.

И есть люди, которые являются, ну, назовем это так, в терминологии спецслужб, перевербованными. То есть, на самом деле, люди, у которых произошла постепенная эрозия профессионализма, постепенная эрозия критического подхода, постепенный отказ от, назовем это так, этических моделей, которые приняты в современной журналистике. И переход к патерналистским моделям, которые, на самом деле, очень похожи, только из них извлечено критическое отношение к тому, что к тебе приходят из некоего главного источника, в данном случае этот источник — власть.

Как любой человек, работавший в советской прессе, я прекрасно вот эту вот последнюю модель, которой абсолютное большинство, знаю. Это люди, которые составляли большинство в редакциях, в руководстве редакций. Ровно до какого-то момента они совершенно нормальные, прекрасно относящиеся к альтернативам, готовые смотреть критично на местную власть. Но как только речь заходила о Старой площади, о Площади Дзержинского, о обкоме партии, у этих людей включалось... как будто бы перебрасывало полярности, они говорили — партия всегда права. И в данном случае их поведение гораздо больше зависит от того, какая «партия» («партия» — в кавычках в данном случае), находится в центре, потому что как только Горбачев в 1986 году объявил о перестройке и гласности, у этих людей перекинулся тумблер в другую сторону, они стали большими горбачевцами, чем сам Горбачев, и как бы внесли тот самый дух перестройки в массовую информацию в большей степени, чем что бы то ни было, способствуя изменению позднего советского общества.

Что касается трансляции этики на детей и прочих, я думаю, скажу такую жесткую атеистскую вещь, что более серьезными последствиями обладают для детей специфические псевдорелигиозные как бы представления, в которых многие из них сегодня воспитаны, потому что на самом деле когда родители водят детей в церковь, это одно, а когда родители водят детей в церковь и насаждают внутри смешанное с религиозным таким подходом сочетание власти, это более неприятная и опасная история для будущего этих детей, для будущего страны, в которой эти дети растут. Единственное, что мне кажется, что все-таки это не очень многочисленная проблема для современной России.

Вот важный вопрос задает Игорь Кляченков, считаю ли я западные СМИ более объективными и правдивыми, нежели российские, если да, то насколько.

Смотрите, объективность СМИ — это категория очень сложная и очень релятивистская, потому что в отношении своей повестки дня, то есть той, которая формируется, ну, например, в Америке, американские СМИ, безусловно, являются более объективными, чем российские. В отношении международной повестки, в отношении оценки России как международного субъекта или как участника международных процессов, или, тем более, в отношении поведения российской власти и российских институтов внутри России американские СМИ кажутся нам более объективными, но таковыми не являются, потому что они в основном берут информационный поток, создающийся в России, сравнивают его с личными впечатлениями своих корреспондентов и их работой на локальном информационном поле и транслируют их как бы обратно вам, как потребителю иностранных СМИ, находящемуся в России, как некую объективную картинку.

Как вы можете заметить из моего описания, здесь присутствует три фильтра, в этом разговоре. То есть, прежде всего, берется то, что является российским СМИ, потом берется редакционный фильтр, который присутствует у американского СМИ, потом берется персональный фильтр — безусловно, самый в данном случае чистый от какого-либо идеологического воздействия — лично журналиста, который описывает ситуацию, которую он видит своими глазами, после этого это все запихивается в канал, который прежде всего предназначен для того, чтобы его употреблял американский зритель. Он закодирован, он переведен на тот язык, на котором традиционно потребляет соответствующее СМИ американский локальный зритель. Что это значит? Это значит, что с точки зрения американского потребителя соблюдены стандарты объективности, большинство западных СМИ, американских в особенности, очень внимательно относится к стандартам объективности. Но с точки зрения массового, например, российского потребителя эти стандарты таковыми не являются. Как результат, мы можем сказать так, что в своем пространстве иностранные СМИ более объективны. В российском пространстве — вы можете использовать их как источник, вы можете относиться к ним как к одной из точек зрения. Но как бы объективная реальность, скорее всего, будет находиться не совсем там и выглядеть не совсем так, как описывает их американское, или английское, или французское, или немецкое СМИ, потому что подчеркиваю, это описание не для вас, и оно не учитывает того, что вы живете в этой реальности и видите ее своими глазами и воспринимаете ее своей кожей, а для тех, кто эту реальность знает только в пересказе, как турист.

Отвечу на два вопроса, которые мне задает Зоя Светова, один из которых — что должно произойти в стране, чтобы власть ввела настоящую цензуру, запустила глушилки и окончательно вернула нас в коммуникационный Советский Союз? И второй вопрос — почему Михаил Лесин не решился уволить Алексея Венедиктова, не является ли это отложенной экзекуцией, и почему власть оставляет некоторое количество оппозиционных или как бы «инаких» СМИ в массовом пространстве?

На самом деле эти вопросы очень связаны. Связаны они двумя такими скрепками, скрепами. Первая скрепа заключается в том, что в современных условиях, как я уже сказал, при таком глубоком проникновении средств массовой информации в нашу жизнь, достаточно трудно контролировать альтернативный дискурс вообще. То есть можно поставить на него увеличительное стекло, как сейчас это сделано в российском политическом дискурсе. Это, конечно, очень сказывается на «Эхе Москвы», и в «Новой газете», и, предположим, в Newtiimes, немедленно описывается в категориях «либералы травят патриотов». При этом то, что практически во всех остальных СМИ патриоты травят либералов, опускается. И как бы в общественный дискурс вносится некая гипотеза о том, что вообще либеральное сознание доминирует и подавляет нас, несчастных, маленьких. выигрывающих выборы с результатом в 70 процентов, людей государственнической национальной репутации.

Это, конечно, очень такой важный момент в оппозиционировании, это связано с обидой, которая тут же немедленно транслируется, что, мол, «вы про меня плохо сказали». Это... это, вместе с тем, определяет... очень важно, чтобы существовали источники альтернативного мнения, потому что если их не будет, то большие, мощные, действительно опасные для любого чиновника СМИ, такие, как тот же «Первый канал» или «Комсомольская правда» и так далее, могут обратить внимание на то, что они делают — просто потому, что нельзя все время говорить: «Халва, халва...» И, в некотором смысле, я думаю, что относительная безопасность на сегодняшний день тех средств массовой информации, которых мы называем оппозиционными... им могут очень осложнять жизнь, но, вот на примере с «Эхом Москвы» мы видим, что задушить не могут, в любом случае откладывают это дело. В некотором смысле это отчасти и забота о самосохранении, потому что в противном случае в руки «кремлян», в руки некого очень узкого набора людей отдается механизм, который, как и в Советском Союзе, становится убивающим. Это, как бы.. первая скрепа — скрепа собственной безопасности.

Скрепа вторая заключается в том, что если оппозиционная повестка дня, или, грубо говоря, оппозиционный взгляд на повестку дня, не будет комментироваться хоть как-то публично, его формирование уйдет в подполье, его формирование уйдет в те зоны, которые будет труднее мониторить, труднее оценивать. И автоматически возникнет проблема в том, что реагировать придется... придется придумывать поводы для реакции.

Я не вижу оснований считать, что у режима есть цель— окончательно заасфальтировать медиаполе, наоборот, гораздо выгоднее, чтобы в нем было некоторое количество альтернатив и людей, или групп людей, которые формирует альтернативную повестку дня. Как бы ввести настоящую цензуру и включить «глушилки», точно также я думаю, что, конечно, этого очень хотелось бы власти, но сделать она этого не может, во-первых, потому что это будет уже очень сильным поводом для критики в отношении России в рамках ОБСЕ, все-таки Россия хочет считать себя Европейским государством с точки зрения коммуникаций с той же Европой, пусть даже с продвижением своей точки зрения. С другой стороны, есть некоторые привычки, которые сформировались в отношении и медия, и контента, и транспорта — с транспортом не в смысле перемещения, а транспорта идей, образования, культуры и так далее — которые при возвращения цензуры, возвращения глушилок, будут обрезаны. Поэтому я думаю, что у современной власти, у современной версии Путина, нет твердого желания ввести цензуру и начать глушить внешние СМИ, хотя эта опция никогда не исключается при, например, усилении военного противостояния, связанного с Украиной.

Пойду дальше. Вопрос от человека, скрывшегося под псевдонимом Самый Покупатель: «Если описывать российские медиа как систему, то после уничтожения РИА Новости и всех перестановок-увольнений в ведущих редакциях, как можно ее описать? Что теперь центр, где периферия, какие функции у этих частей?»

Ну, понимаете, российская медиасистема ничем не отличается от большинства развивающихся стран или, ну, среднеразвитых стран. Есть зона, назовем так, контролируемых коммуникаций, то есть которую в той или иной степени общество (или его агент — государство) организует и контролирует, просто где-то принято делать так, чтобы этот контроль делегировался обществу, как, например, в странах, где есть общественное телевидение, общественно-правовое, как его принято называть, например, ВВС в Великобритании или ARD TV в Германии, или общественное телевидение в Чехии. А в некоторых странах телевидение является государственным институтом, который принадлежит государству и контролируется им, и, в общем, является, такой, как бы, проблемой, как и российская вещательная корпорация— как ВГТРК или Первый канал. В частности, в Италии, где RAI является государственной компанией, и в Швеции, где SVT является сложным по структуре управления концерном, но государство имеет на него довольно сильное, имело, впоследствии как-то это было пересмотрено, влияние на содержание даже новостей.

Если мы расширяем описание систем за пределы Европы, то в Азии, например, везде тот или иной вид государственного канала будет доминировать и, так или иначе, будет ключевым коммуникатором тех сообщений, которые идут от власти, или которые власть хотела бы всунуть в голову своих подданных. Если мы говорим про политическое позиционирование в рамках российской медиасистемы, безусловно, центр сдвинулся в большей степени сейчас в зону... центр (в данном случае, о политическом центре) сдвинулся в сторону такого национал-государственничества — этих СМИ в эфире количественно и качественно больше, чем всех остальных вместе взятых.

Связано это с одной простой вещью — за это платят деньги. Государство щедро оплачивает любовь к себе — ну, относительно щедро, на самом деле — и относительно щедро оплачивает пропагандистские усилия. Именно про это и говорит, например, нынешняя версия РИА под названием «Россия сегодня», именно об этом, в специально подготовленной форме, говорит Russia Today.

Что касается периферии, я думаю, что в данном случае автор вопроса имеет ввиду маргинальные... если раньше маргинальными были газеты типа «Завтра», то теперь маргинальными, наверное, являются, какие-то совершенно страшные с фашистскими знаками сайты, а «Завтра» и какое-нибудь «Однако» леонтьевское стали почти респектабельными агрегаторами.

Ну, так бывает, я не думаю, что это довольно сильно влияет на общественное мнение, поскольку эти прекрасные средства массовой информации как имели свою небольшую и неотвратимую паству, да, они так и имеют, какого-то принципиального роста посещаемости или влияния заметить невозможно, за исключением частого появления лидеров этой коммуникации на экране. Но, в общем, надо сказать, что пока, если они появляются, они появляются там в качестве фриков, в качестве неких таких ультрарадикалов, которые должны продемонстрировать: «а еще в обществе есть совсем ужасные точки зрения».

Значит, есть вопрос про новые медиа — «МедиаЛикс», «Русская Планета», the Runet, Tjournal: «Они появились практически одновременно, с чем это связано? И как они вам?»

Это довольно простой вопрос — все перечисленные (за исключением «Русской Планеты») средства представляют из себя следующий этап развития агрегаторов новостей, связанных с появлением технологий социальной фильтрации.

То есть ты получаешь повестку дня из анализа социальных сетей и таким образом получаешь, грубо говоря, темник, получаешь тот «агентский график», когда мы работали еще в старых СМИ, когда из телетайпов еще вылезало, по которым надо работать. На мой взгляд, это сегодня такая основная тенденция, которая есть в дешевых массовых СМИ, по той же модели работает BosFit в Америке, по той же модели работает сегодня несколько европейский сайтов. Но у этого есть довольно большая проблема, заключающаяся в том, что массовое внимание иногда переключается на котиков и, там, секс и скандалы, а ты пытаешься держаться относительно приличным... держаться в относительно приличной зоне, пытаешься говорить о том, что «я говорю о политике, я говорю о культуре» и так далее. Поэтому, в любом случае, такие агрегаты рано или поздно обзаводятся редакциями, начинают вынужденно тратить средства на актуализацию повестки дня через другие способы, они стоят денег, они требуют большей квалификации от редакторов. Ну, вот, если брать Tjournal, на мой взгляд, довольно интересный проект, хотя очень уж поколенческий, представить себе, чтобы человек за тридцать начал бы читать Tjournal, довольно трудно.

Максим Леонтьев спрашивает: «Какова ситуация с медиа в регионах? Какое их будущее?»

Ситуация с медиа в регионах не очень хорошая, она никогда не была хорошей. Российские региональные рынки дефицитны по аудитории и по деньгам. На региональных рынках очень мало экономически самостоятельных, способных самих себя содержать СМИ, они очень сильно зависят от местной власти, но там же находятся и самые смелые, самые, я бы сказал, выдающиеся борцы, которые активно пытаются найти способ выжить в этой ситуации, оставаясь местом доставки информации, оставаясь методом противостояния доминирующей точке зрения, методом общения и так далее. Поэтому региональные СМИ как были, так и остаются основной точкой конфликта, и я думаю, что так и будет, потому что их слишком много и слишком долго заниматься их придавливанием по одному. Можно, конечно, попробовать придавить все сразу, но, как я уже сказал выше, непохоже, что все-таки власть была заинтересована в том, чтобы заглушить любую альтернативную повестку дня — ей самой интересно, что там говорят.

Меня просят ответить на несколько вопросов, которые пришли другим путем, в частности, важный вопрос, безусловно, про то, что такое... что произошло с «Медузой»: «Почему не взлетела „Медуза“?».

Довольно смешной вопрос, потому что ровно теми же словами некоторое время назад это описывали... описывала одна девушка из журнала «Русский Репортер» : «Ах, не взлетела!»

Вы знаете вот, не буду скрывать, что я сегодня перекинулся несколькими словами с Галиной Тимченко. «Медуза» — это проект, возглавляемой Галиной Тимченко и Ильей Красильщиком, если вы еще не знаете, meduza.io называется. И вопрос «взлетела — не взлетела» для сайта, который работает, по-моему, пятую неделю, и обеспечивает трафик... Обеспечивает практически миллион просмотров и сотни тысяч загрузок мобильных приложений, мне кажется, что это какая-то очень ревнивая оценка со стороны человека, у которого трафик падает. Полагаю, что он исходит непосредственно от руководителя того СМИ, которым руководила Галина Тимченко раньше, и представляет собой не что иное, чем осторожную такую пиар-кампанию по дискредитации команды, которую собрала Галя и которую она пытается — и на мой взгляд, довольно успешно — подобрать некие новые ключи к массовым коммуникациям.

Вот есть еще вопрос, который мне задают: «Почему так скупо освещается процесс по отделу националистической группировки БОРН и откровения Евгении Хасис, которые наполнили, как я понял, прямо сейчас социальные медиа».

К сожалению, я с вами разговариваю, не могу следить непосредственно за тем, что говорит Евгения. Я думаю, что в целом невнимание средств массовой информации к действительно важным, действительно коренным процессам, которые происходят в обществе, в частности, например, к проблеме неонацизма в России, связаны не с тем, что есть какой-то запрет, идущий на освещение этой темы со стороны Кремля, а с тем, что журналисты в государственных средствах массовой информации разучились заниматься сложными темами. А это, безусловно, сложная тема, в рамках которой очень трудно подбирать слова, это тема, в отношении которой нужно много работать, собирая информацию, получая второе, третье иногда мнение. Это история, в которой важно принимать моральные решения о том, что журналист уверен в том, что он должен это сказать, а у него не хватает, например, информации, или у него не хватает подтверждений, или у него не хватает уверенности в том, что то, что он говорит, не является манипуляцией. Для того, чтобы у тебя было право сообщать такие сложные новости, было право сообщать о таких сложных вещах, тебе требуется привычка, тебе требуется постоянный... постоянная тренировка этического органа, и, к сожалению, если ты занимаешься пропагандой, он у тебя не натренирован. Поэтому я думаю, что у больших СМИ поэтому и нету серьезного внимания к тяжелым, сложным, острым темам.

И я сейчас быстренько перед прощанием взгляну на вопросы... Светлана Польская говорит... спрашивает у меня можно ли... она создает СМИ о танце, ресурс о танце, и как оно вписывается в современное медиапространство.

Знаете, современное медиапространство прекрасно тем, что в него можно не вписываться — оно такое большое, что на нем хватает места всем. Основной вопрос заключается в том, как ты добираешься до достаточной для тебя аудитории (количественно, качественно), с точки зрения денег, которые эта аудитория приносит. Поэтому, уж точно рефлексировать на тему того, как вот впишется мой ресурс о танце или как впишется мой маленький журнал про родителей с восемью детьми (а ведь действительно в стране есть несколько тысяч человек, у которых восемь детей), не надо. Надо просто делать, стараться делать его максимально качественно, стараться быть актуальными для той аудитории, для которой ты выбрал делать свои СМИ.

Вот Екатерина Кац спрашивает по поводу того, что в устав редакции «Эха Москвы» после истории с твитом Александра Плющева будут внесены поправки, касающиеся поведения журналистов в соцсетях. Считаю ли я это допустимым? Есть ли подобная практика у западных СМИ?

Да. В большинстве западных СМИ есть так или иначе сформулированные практики, которые являются обязательными для журналистов при пользовании социальными медиа. В случае, если журналист считает необходимым использовать свой персональный твиттер или фейсбук или даже инстаграмм в целях, в том числе профессиональных, он их обязан соблюдать. В случае, если он не будет этого соблюдать, могут совершенно спокойно разорвать с ним контракт и уволить.

Это вполне предусмотрено. Эти меры более жесткие в агентствах, менее жесткие в газетах, журналах и на телевидении. Достаточно регулярно, например, в Америке, случаются скандалы с разного рода, ну, подобного Сашиным твитам, которые оскорбляют людей либо по бизнесу, либо по какой-то позиции, связанной с полом или сексуальной ориентацией, поэтому и увольняют и так далее. Боюсь, что... Скажу так — такая практика должна быть организована, а уж как получается, зависит от того, кто принимает решение. На самом деле, на Западе в 99% принимает решение главный редактор: если он сочтет поведение журналиста в социальной сети адекватным, то он никогда и ни при каких обстоятельствах он его не уволит, но, безусловно, ситуация, аналогичная Плющеву, могла появиться где угодно.

Надеюсь, что я почти на все вопрос ответил, и мне бы очень хотелось продолжить, но я думаю, что я вас уже утомил, тем более, что я посмотрел, что картинка у нас получилась какая-то мутная, меня едва видно... и мне было очень приятно отвечать на ваши вопросы, и надеюсь, что, может, когда-нибудь у вас возникнет еще некоторое количество вопросов, на которые я смогу ответить.




util