29 Ноября 2014, 09:57

Ровесница, старше на 50 лет. Шесть отрывков о Наталье Горбаневской

Наталья Горбаневская. Фото: Damian Klamka / East News

29 ноября исполняется год, как в Париже умерла поэт Наталья Горбаневская, участница августовской «демонстрации семерых» на Красной площади. Открытая Россия публикует отрывок из книги «Поэтка. Книга о памяти: Наталья Горбаневская». Эта книга собрана Людмилой Улицкой из воспоминаний родственников и друзей Горбаневской.

1.

Я познакомился с Натальей Горбаневской в августе девяносто седьмого. Это был месяц гибели Вадима Борисова, ближайшего друга моего отца. Он утонул в Балтийском море.

Через несколько недель, я не помню точно, папа дал мне распечатку трехчастного стихотворения, которое мне очень помогло, это была «Перекличка» Горбаневской.

Этот текст произвел на меня такое оглушительное впечатление, что мне захотелось тут же написать его автору. И хотя в нашей семье фамилия Горбаневской часто упоминалась, я как-то умудрился не понять, что она — та

самая, «одна из семи», одна из тех, кто давно уже в моем детском пантеоне занимали важнейшее место.

Мне показалось, что автор текста — молодая женщина, и я написал небольшой разбор ее стихотворения, стараясь называть все цитаты и переклички — то, чему учил меня Дима Борисов, дававший читать Мандельштама.

Это небо над Балтикой — дождалось.

Как в колодец без дна, утекает

не по капле, а вёдрами дождь

(то есть жизнь, то есть даждь).

— И что же, мой до смерти друг...

Спустя пять лет я снова вспомнил это стихотворение. Мы жили на даче, мама убирала со стола на веранде, папа позвонил ей, что-то сказал и тогда мы с братьями услышали мамин крик: в Москве умер Феликс Светов, мамин отец, мой дедушка. Это был тот крик, которым читая и перечитывая Горбаневскую , кричали

все, кто знал Диму Борисова в августе девяносто седьмого года — у нас была «Перекличка».

Провалившийся клавиш заглох,

вцепившись в колючую горсть.

2.

После того письма о «Перекличке» мы стали переписываться. У нас в доме появились все издания Наташиных книг, с ее немного детским почерком, подписанные Людмиле Улицкой. И уже их названия завораживали — я

возвращался домой и «перелетал снежную границу», шел по улице и повторял «который час», «который час», «который час», мыл кастрюлю и «тирим-тарам» и как будто горы заходили по горам.

Когда я приехал в Париж, мы встретились первый раз, я уже все про нее успел прочитать и шел на Гей-Люссака как будто в учебник истории и литературы, страшно боялся и мечтал об этой первой — уже реальной — встрече. Я не помню подробностей того первого свидания, помню знаменитое кресло и разговоры о той

же «Перекличке» и «Бартоке», но главное — был суп и ощущение, что при чтении «Переклички» я не ошибся — этот великий современник, выдающийся поэт — моя ровесница, а то, что она старше меня почти на пятьдесят лет, не имеет никакого значения. За тем исключением, что она знает что-то такое, что не знает больше

никто.

3.

Осенью 2007 года от Наташи пришло письмо — университет города Люблин награждает ее статусом почетного профессора и она предлагает поехать небольшой компанией в Польшу. Сейчас я понимаю, что о таких путешествиях надо снимать кино — нас было четверо: «великие Гарики» — Габриель Суперфин и Георгий

Левинтон, Алексей Боганцев — один из лучших Наташиных друзей последних лет, ее чудесный волшебный помощник и я. Мы ехали несколько часов из Варшавы в Люблин, с короткими остановками в придорожных кафе. У меня плохая память, а записывать происходящее было невозможно: это был классический роман дороги

про четверых кавалергардов, сопровождающих даму, с необыкновенным ее триумфом в финале. И здесь мне снова казалось — Наташа не стареет, а наоборот превращается в девочку, совершающая смешное путешествие за сокровищами по своей любимой стране.

— Недалеко до Швеции, но трудно

туда доплыть.

— А звезды те же всюду.

4.

Однажды я показал ей одно стихотворение, она сказала — «Так может быть, но если стихи можешь не писать, тогда их писать не нужно». Про стихи я и сам догадывался, а эта фраза помогла понять и многие другие куда более важные вещи.

5.

Переиздали «Полдень». Мы гуляли по Парижу, смеялись над шутками «великих Гариков», перебирали смешные созвучья, ели мороженое на бульваре. Рядом с ней ты в секунду — после первой ложки не самого вкусного супа или наспех приготовленных пельменей — забывал, как тебе повезло, а просто жил «нормальной жизнью», такой, какой эта жизнь, возможно, и должна быть. У Наташи это удивительно получалось — быстро перейти все снежные границы, разрешить называть себя «Наташей» и никак иначе, полная незаинтересованность бытом и комфортом — в том числе и твоим, бесконечная душевная щедрость, Питер Пэн, Пеппи Длинный Чулок, Робин Гуд из сказки, постоянная готовность к приключению. И каждый раз, когда ты прощался с ней, ты с какой-то сжимающей ясностью понимал — ты только что говорил с человеком невероятного мужества, героизма, отрицания любой пошлости и подлости. Только в «нормальной жизни», в дороге во Люблин, за столом с щавелевым супом эти вещи растворены в воздухе, они его часть.

6.

Когда она умерла, в это было трудно поверить. Смотришь на ее биографию, на годы жизни, на тексты, на свершения и поступки и видишь — это маленький великий университет. Смотришь на фотографию — и помнишь, это девочка, у нее еще столько всего впереди, всем окружающим на радость. И остается только крик, он же — перекличка. Она и с этим тоже успела всем помочь.

util