11 Декабря 2014, 08:01

«Это было стадо забитых мальчиков с автоматами, которые вообще ничего не умели»

Аркадий Бабченко (справа) в Алхан-Юрте в 2000 году. Фото: личная страница в Facebook

Журналист, ветеран первой и второй чеченских войн Аркадий Бабченко по просьбе Романа Попкова вспоминает о своих впечатлениях от военного вторжения 20 лет назад

— В декабре 1994 года у России была возможность решить проблему Чечни невоенным путем?

— Борис Ельцин сказал в начале 1990-х: «Берите суверенитета столько, сколько хотите». Вот люди взяли суверенитета столько, сколько захотели: они пожелали отделиться. Думаю, что они имели полное право это делать. В Конституции говорится о самоопределении народов Российской Федерации. Правда, в Конституции говорится и о государственной целостности Российской Федерации. Это противоречие, эта бомба была заложена в Конституцию изначально. Тем не менее я считаю, что тогда, в первой половине 1990-х, Чечне надо было давать свободу, и мы бы избежали всех тех проблем, которые сейчас имеем. Тогда еще не было исламизации конфликта, в Чечню тогда еще не пришел радикальный ислам. Мы бы избежали и многих последовавших потом терактов, войн.

Но если уж в Кремле решили, что Чечня — это Россия, и нужно всех закатать в асфальт, тогда нужно было действовать спецслужбами, точечными операциями, как-то убирать Дудаева. Я не говорю, что мне нравится этот вариант и я его оправдываю, но если уж вы решили воевать — воюйте адекватно.

— Насчет адекватности. Есть мнение, что в ходе первой чеченской кампании российское военное руководство допустило все возможные ошибки, какие только можно было допустить в этой ситуации. Как ты считаешь, хоть что-то вообще тогда было сделано правильно чисто в военном аспекте?

— Где-то к 1996 году хоть как-то научились воевать. Но начало войны — это полный ад. Так воевать нельзя. Генералитет думал, что введет танки, и все сразу упадут на колени. Но ребята, вы за несколько недель до официального начала войсковой операции, 26 ноября 1994 года, уже вводили танки в Грозный, и их там пожгли. И в декабре, под Новый год, вы опять вводите танки в город, и техника идет по улицам в два ряда, а где ширина улиц позволяла, то и в три ряда, парадным строем — ну вы что, издеваетесь?!

Российские военные в Беслане (Северная Осетия) перед отправкой в Чеченскую республику, 3 декабря 1994 года. Фото: Михаил Евстафьев / AFP

Другое дело, что в то время вообще вряд ли возможно было действовать адекватно. Ведь у страны фактически не было армии. Я просто помню всю армию. Меня призвали в 1995-м, в Чечню я попал в 1996-м, и это, конечно, была не армия. Это было стадо мальчиков с автоматами, абсолютно забитых, которые вообще ничего не умели. Ценность меня лично как солдата в момент прибытия в Чечню была абсолютно нулевая. Я вообще ничего не умел делать, я был абсолютно неприспособлен. И вся армия была именно такая, воевать было некем. Россия вошла в ту войну с практически отсутствующей армией, деморализованной армией, разграбленной армией. Техника была древнейшая, каждую вторую единицу тащили на тросе — она сама не ехала. И ожидать от армии скоординированности и профессионализма «морских котиков», конечно, не приходилось.

Да, совершили все ошибки, которые только можно было совершить. Вот действительно вообще все!

— У тебя опыт двух чеченских войн. И была же огромная разница в области военного планирования, взаимодействия между подразделениями, между силовыми ведомствами, видами вооруженных сил?

— Это были две разные войны. Не скажу, что уж прямо огромная разница была в военном плане, но вторая война велась куда лучше. Во вторую войну армия была мотивирована. Все же пропаганда — это дело, которое нельзя недооценивать. В 1999-м уже шло нагнетание античеченской истерии. Если ты помнишь, в середине 90-х было замалчивание проблемы Чечни. Была другая крайность. О боях на границе не говорили, о похищениях людей не говорили, об угонах скота не говорили. Все это замалчивалось: «У нас с Чечней все хорошо».

А когда начали продвигать проект «Путин», начали и пропаганду о чеченцах-террористах, о рынках рабов и тому подобном. И это сыграло огромную роль в плане мотивации войск.

В первую войну вообще никто из нас не понимал, что мы тут, в Чечне, делаем. Во вторую войну армия уже шла мстить. Во-первых, мстить за поражение в первой войне, а во-вторых, промывание мозгов сделало свое дело. А месть — это очень мощный мотив. Армия второй чеченской кампании научилась ненавидеть.

И во вторую войну армия была в боевом отношении более подготовлена. Многие ошибки 1994-1996 годов были проработаны, и некоторые выводы были сделаны. Совсем уж безумных просчетов не допускали, хотя кое-что все равно делалось неправильно — например, когда Софринская бригада входила в Грозный, ее там тоже сильно покоцали.

И еще один важный момент. В первую войну чеченцы воевали за свою независимость, там был подъем духа, было настоящее национальное единение — я это видел своими глазами. Но за пару-тройку лет отвоеванной независимости государство они построить не смогли, расцвел жуткий бандитизм. И люди от этого бандитизма устали. Им было уже все равно: хоть Басаев, хоть Путин, хоть марсиане — лишь бы установилась хоть какая-то прочная власть, лишь бы были хоть какие-то работающие законы. И во второй кампании мы воевали уже не с чеченцами как с нацией, а с бандгруппами, с отдельными отрядами. Такой постоянной и массовой поддержки населения, как в первую войну, наш противник уже не имел.

Так что эти войны различаются, и вторая война была для российской армии уже не такая чернушная.

Российские военные во время боев в Грозном, 21 января 2000 года. Фото: Валерий Матыцин / ТАСС / AFP

— А что с потерями в первую кампанию? Многие люди уверены, что есть тысячи неучтенных погибших бойцов нашей армии.

— Точных данных о потерях не будет никогда — там скрупулезно-то никто и не подсчитывал. Я считаю, что официальные данные, которые крутятся вокруг цифры четырех с половиной — пяти с половиной тысяч человек, примерно соответствует истине. Думаю, где-то в этом районе оно так и сеть. Но нужно помнить, что это именно погибшие на поле боя. Эти данные не учитывают умерших от ран в госпиталях, не учитывают умерших после выписки из госпиталя. Но я не считаю, что имеет место утаивание многих тысяч погибших.

— Первая чеченская — это одна из крупнейших драм новейшей нашей национальной истории. Два года бились, бездарно положили тысячи людей, и никто за это не наказан. Правда, кого-то уже нет в живых — Ельцин умер, Грачев умер. Генерал Романов в коме. Но ведь есть масса живых, которые принимали решения тогда, и до сих пор прекрасно себя чувствуют, ни за что не перед кем не ответили. Должны ли мы добиваться наказания для тех, кто бессмысленно положил тысячи жизней в 1994-1996 годах?

— Дело не в наказании, хотя, конечно, я думаю, что за каждое преступление нужно отвечать по закону. Там, может быть, где-то и сроки давности прошли по части уголовной ответственности. Но дело не в этом. Дело не в наказании. Дело в осмыслении. Дело не столько в том, чтобы отправить каких-то виновных людей в лагеря, сколько в том, чтобы устроить на эту тему общественную дискуссию и открытый суд.

Сам факт суда намного важнее, чем наказание. Пусть они все будут отпущены со скамьи подсудимых в связи с истекшим сроком давности прямо в зале суда, черт с ними. Главное, чтобы этот процесс был, чтобы общество признало, что оно совершало преступления, и эти преступления осудило. Ради того, чтобы подобное не повторялось.

Пока этого осмысления не будет, вся эта история будет повторяться. Она и повторяется. И вторая чеченская, и Грузия в 2008-м, и сейчас вот Украина — это все одно и то же. Это все следствие того, что у нас никогда не было осмысления войн, никогда не было осмысления преступлений и никогда не было судов над этими преступлениями ни по одной войне вообще.


ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Воспоминания бывшего редактора «Российской газеты», который отказался публиковать указ Ельцина о вводе войск в Чечню

util