16 Декабря 2014, 14:08

«Есть у меня сумасшедшая идея, что людям надо помогать». Юристы Сводной мобильной группы в Чечне — о себе и своей работе

Женщины на похоронах в поселке Новогрозненский (Ойсхара), 2010. © Grozny: 9 cities

Конфликт главы Чечни с правозащитниками из «Комитета против пыток» достиг кульминации: в Грозном сгорел офис сводной мобильной группы, а двое ее сотрудников после попытки незаконного задержания покинули республику. Открытая Россия публикует три интервью с юристами СМГ, которые в 2013 году записали для своего мультимедийного проекта «Грозный: девять городов» фотографы Ольга Кравец, Оксана Юшко и Мария Морина

Дмитрий Егошин, Йошкар-Ола

— Как вам работается в Чечне?

— Сейчас я уже привык, поначалу был не то что страх, а какой-то осадок: осознавал, что делаем работу, которая не нравится определенным правительственным кругам. Было опасение, что нам могут отомстить за нашу деятельность. Сейчас привык, об этом не думается вообще, хотя где-то там глубоко внутри осознаешь, что ситуация может поменяться в любую минуту, все может печально закончиться. Такая профессиональная деформация произошла. Дома у меня такая же работа, я осознаю, что я иду против системы. Система карательная, то есть она раздавить может и не поперхнуться.

— В чем заключается ваша ежедневная работа?

— Юридическая рутина, в основном: мы пишем жалобы, ходатайства, заявления по уголовным делам, если выявляем какие-то системные нарушения, пишем обращения с просьбой устранить или изменить что-то. Есть что-то политическое, конечно, в этом, но я делаю акцент на юридической составляюшей.

— Когда ты первый раз приехал в Чечню?

— Первый раз в 2006 году, и это была такая «ознакомительная поездка». СМГ тогда работала в Сочи, и я напросился, хотел посмотреть, что в Грозном происходит, в Чечне. А с 2010 году я работаю здесь постоянно в составе СМГ.

Стройка в центре Грозного, 2013. © Grozny: 9 cities

— Если сравнить 2006-й и 2010 годы...

— ...и сегодня — это три совсем другие жизни. В 2010 году каждое утро выезжала инженерная разведка, ходили солдаты с металлоискателями. Если раньше похищения происходили феерично, со взрывами, то сейчас — тихонечко. Раз — и нет человека. Раньше все сразу обвиняли сотрудников правоохранительных структур, на сегодняшний день даже обвинить кого-то достаточно сложно. Был человек и нет человека. Зашел человек на работу устраиваться, вышел, позвонил родственникам и пропал. Или вышел из дома, сел в машину и пропал, все. Кто виноват, что случилось, ничего нельзя сказать.

-То есть нет состава преступления?

— Нет, состав есть, есть события, нет субъекта преступления. Нет того, кому можно было бы предъявить обвинение.

— Многие пытаются решить проблему исчезновения человека при помощи денег?

-У нас были случаи, люди приходили, писали заявление, мы начинали работу, а потом они внезапно отказывались, говорили: «А вдруг ему будет хуже, а давайте подождем». Здесь в каждом деле о похищении в определенный момент появляются определенные люди, я их называю «жучками»: они предлагают «за определенную денежную сумму что-то для вас узнать». Эти суммы внушительные. Тогда мы слышим: «Давайте подождем, а вдруг „жучок“ для нас узнает, если вменят нашему родственнику какой-то криминал, то бог с ним, пускай сидит, а если его нигде нет, то мы обратимся к вам уже официально».

— Как тебе кажется, правильно ли при похищении человека пытаться по-тихому каким-то образом решить это, или правильнее шуметь?

— Я думаю, что шуметь надо в любом случае, если шум пошел, то это — некая безопасность для родственников. Иногда им проще отдать человека, сделать вид правового, демократического общества, поэтому я думаю, что не надо бояться, надо работать, надо идти вперед, надо шуметь.

Зайнап Межидова с детским портретом сына, без вести пропавшего в 2000 году. Чечня, 2010. © Grozny: 9 cities

— Как правильно шуметь?

— Прийти к нам. А мы уже сами будем шуметь, распространять информацию, обращаться в структуры прокуратуры, в Следственный комитет, это будет на слуху постоянно, это не будет «по-тихому». Если мы с чем-то не согласны, мы обязательно напишем какое-то обращение; если мы получили какой-то результат по этому делу, мы обязательно об этом расскажем. Для нашего заявителя это — иммунитет. Пусть призрачный, но это некая безопасность. Если есть основания полагать, что этому человеку причинят вред, мы его вывезем, постараемся обезопасить, спрятать в другом регионе.

— Несколько лет назад конфликт был прост и понятен, русские против чеченцев, а сейчас это чеченцы против чеченцев...

— Чеченизация вопроса это называется, если поумничать. Все началось с федеральных войск, с режима контр-террористической операции. Тогда была посеяна эта методика: зачем мозги ломать, зачем напрягаться, приехал забрал человека, получил сведения, убил. Я не думаю, что это совершалось ради садизма — это не было убийство ради убийства, это делалось с определенной целью: получить информацию, или, например, отомстить. А потом сказали: «Разбирайтесь между собой, но главное, чтобы здесь порядок был». Здесь, наверно, очень хорошо работает сравнение с методиками работы правоохранительных органов в России в 1990-х. Страна разваливалась, вдруг преступников стало очень много, пришли молодые неопытные сотрудники, кто-то пришел по зову сердца, а кто-то — деньги зарабатывать. На одного следователя по двадцать дел было, а раскрывать надо. Может быть, они с благими намерениями действовали, когда у них преступник от одного удара явку с повинной писал? Это же облегчает работу.

Уборщицы отмывают кровь со ступенек чеченского парламента после теракта 19 октября 2010. © Grozny: 9 cities

— В чем твоя личная мотивация делать то, что ты делаешь?

— Меня раз сто спрашивали. Мне нравится этим заниматься. Есть у меня сумасшедшая идея, что людям надо помогать. Это моя жизнь.

— Как ты к этому пришел?

— Вообще-то, изначально я шел в общественную организацию работать юристом, я не очень хорошо понимал, что такое права человека. Я хотел заниматься юридической деятельностью, а потом озарение пришло, что есть ценности, есть блага, которые нам принадлежат: мне, тебе, родственникам, друзьям, да просто всем. И эти блага надо защищать, надо людям помогать.

— На тебя убийство Эстемировой как-то повлияло?

— Естественно. Так нельзя. Не нравится вам человек, разберитесь как-то по-другому с ним! Противно, гадко; она же женщина, нехорошо.

— Каковы твои ощущения, когда ты находишься в Грозном?

— Я здесь заряжаюсь какой-то энергетикой; дома затягивает бытовуха, замыливается глаз, работаешь-работаешь, все ровно, о многих вещах не задумываешься, вопрос-ответ, вопрос-ответ, незаконное действие — жалоба. А сюда приезжаешь —встряхиваешься, на свою работу начинаешь по-другому немножко смотреть, пробелы стараешься восполнить. Здесь живенько все так происходит, интересно, опять же, мне с людьми здесь нравится общаться, здесь другая жизнь. Потом домой возвращаюсь, завод заканчивается, и опять бытовуха; сюда приехал — и опять подзарядился.

ДТП с участием полицейской машины в центре Грозного. 2013. © Grozny: 9 cities

— Как реагируют в Чечне на то, что ты русский?

— В общении с обычными людьми я не вижу негатива к себе. Я понимаю прекрасно, что здесь две войны прошло. Россия, русские, федеральная власть — для некоторых людей это как серпом, но в целом они не смотрят на то, русский я или не русский, ко мне по-чеченски обращаются в большинстве случаев на улице. А когда я говорю, что я не понимаю, никто не плюет мне вслед. Когда прихожу в гости — кавказское гостеприимство. Я как-то слышал фразу: «Чем чаще вы, русские, будете сюда приезжать, чем больше вас здесь поселится, тем нам легче и лучше жить станет». Люди хорошие, а власти мы везде поперек горла стоим, тут без национальности.

— Люди здесь пережили две войны. Как это на них повлияло?

— Я в поезде с человеком познакомился. Он чеченец, много лет живет в Москве, он ехал сюда к родственникам. Он говорит, что молодежь после войны обленилась, у них нет стимулов, нет интереса жить. Он смотрит на своих племянников, для которых школа — это как срок, который надо отбыть, и он в шоке. Он говорит, что если все их мечты — это устроиться в полицию, то нация гибнет.

«Убью шайтана, и мне «Приору» дадут! Убью еще одного, приедет Рамзан и мне орден даст, денег даст, а потом я Camry себе куплю«.

Он говорит, что очень много молодежи живет по такой формуле: школа, полиция и убийство «шайтанов». Это средство достижения материального достатка.

— Как тебе кажется, как можно решить проблему Кавказа?

— Я в 2003 году был на правозащитном семинаре о взаимодействии двух культур. Тогда я только начинал работу в правозащитном движении, я мало разбирался в этих вопросах, и, соответственно, для меня чеченцы были преступниками и террористами, согласно той волне, которую нагнетали СМИ. Я увидел абсолютно других людей — людей, которые хотят развиваться, жить, общаться, что-то менять.

Дейши Даутмерзаева живет с семьей своего сына с 2003 года, после того, как он пропал на блокпосту, 2012. © Grozny: 9 cities

Я думаю, что надо такие семинары проводить, даже больше, чем семинары: должно работать интегрирование. Когда шла война, у меня были друзья-чеченцы, они постоянно к нам в гости заходили, и, наверное, я их никогда как чеченцев не воспринимал. Это были какие-то мои старинные русские друзья, можно так сказать... В один день Магомед — так звали моего друга — пришел ко мне, и моя соседка, ей в 1937-м году родиться нужно было, позвонила в милицию. Стучат в дверь, открываем, нас всех на растяжку: «Милиция!» — «Что случилось?» — «Проверка паспортного режима». И один милиционер мне говорит: «Ты почему с ним сидишь за одним столом, это же чечен, они же нашим головы режут?» Я говорю: «Да ладно, наши что ли головы не режут? Вот он убежал от войны, он живет здесь, если бы он хотел резать голову, он был бы в горах, резал головы, а он здесь, понимаешь? Он преподавателем был в институте, а сейчас здесь мается». Нам надо развиваться, нам надо общаться, нам надо меняться. По телевизору только нехорошее показывают: баранов режут, танцы танцуют. А чем наш какой-нибудь деревенский Вася лучше? Если он всю улицу в страхе держит, о нем не пишут, он же наш, родной, не чеченец!

— А ты помнишь свою реакцию, когда первая чеченская началась война?

— Помню. Я рапорт писал, я хотел поехать сюда воевать. Я служил в правоохранительных органах. То ли это авантюризм был юношеский, то ли действительно тогда казалось, что развалилась страна, и господствовал шовинизм великой державы, патриотизм какой-то деформированный. Я служил, я присягу давал защищать свою родину. Разваливалась страна, очень тяжело было жить, начиналась новая война, и еще свежим был Афганистан, куда я очень хотел попасть. Пропаганда была, что там убивают русских, и чувство мести тоже присутствовало, что надо ехать и мстить за наших людей.

— Как изменились твои чувства к моменту Второй войны?

— Мы заключили «Брестский мир» как после Первой мировой, с неадекватными для нас последствиями — это был позорный мир: в такой каше я тогда варился.

Рамзан Кадыров в окружении чиновников на открытии мемориального комплекса в центре Грозного, 2010. © Grozny: 9 cities

Когда началась вторая война, я, честное слово, Владимира Владимировича был готов расцеловать, потому что он был тот мужик, который наконец-то взял и стукнул кулаком по столу.

И я готов был ехать еще раз сюда. Позже, когда границы были очерчены — что есть Чечня, есть Россия, и мы единое целое —пришло понимание, что надо сюда ехать наводить порядок.

— Ты не сталкивался с комментариями, что настоящий мужик — это Кадыров?

— Сталкивался, конечно. Люди говорят, Кадырова на нас не хватает, он взял и в железную волю сжал кулаки. И порядок здесь, и красота, пьяных нет, бандитов нет, вечером можно гулять, люди. Это здесь есть, и я даже с чувством одобрения к этому отношусь. Другое дело, какими методами это все делается. Об этом никто не думает. Да, тут жизнь почти самая лучшая, но я вечером гулять не выйду.

— Ты бы Кадырову что сказал, если бы с ним встретился?

— Что бы я сказал... «Рамзан, ты не прав»? Не знаю, честно, не знаю. Убеждать человека взрослого, состоявшегося, что он неправ? Просто бы поговорил, понять его, может быть, захотел бы. Если убрать его антураж, если бы мы просто сели, как два обычных человека, я не знаю, что бы он мне сказал, и мог бы я ему возразить, или согласился бы.

Предвыборные рекламные щиты на шоссе Грозный — Аргун во время третьей президентской кампании. Чечня, 2012. © Grozny: 9 cities

— Есть ли у тебя чувство вины за чеченскую войну?

— Нет, я чувства вины не испытываю, есть некие чувства, близкие к злости, что в тот период времени политика государства была настолько безответственна, что она допустила эту войну, но я не могу чувствовать вину за тех людей, которые развязали все это. Есть боль за тех мальчишек, которых кинули в мясорубку, которые здесь погибли, боль за этих людей. Я здесь живу достаточно много времени, я с ними общаюсь, я их понимаю, я им сопереживаю. Особенно матерям, потерявшим детей. Сопереживание, что это можно было предотвратить, если бы захотели. Это была непродуманная война, не было какого-то стратегического плана наступления, это признают даже генералы. Это была спонтанная операция, у нее даже названия не было, когда в Грозный войска вводили. Но кто-то решил, что эту войну нужно начинать — понятно, что это все из-за денег было. Поэтому нет, я не виню себя.

Альберт Кузнецов, Нижний Новгород

— Как ты попал в «Комитет против пыток»?

— Я закончил Нижегородский университет имени Лобачевского по специальности юрист. Собственно, этим и занимаюсь, работаю по специальности. Это почти интимная история, так сказать, как я сюда попал. Я до этого работал барменом. Скорее, менеджером бара — мы открыли с друзьями бар. И если вы вообще представляете специфику ресторанного бизнеса, есть иногда такие периоды, когда люди не особо интересуются походами в ресторан. И вот была очередная весна, у нас выручки дико упали в минус, и я понял, что нужно искать новую работу. Поскольку я уже диплом защищал, я в университет ходил не очень часто, в основном только на сессии. А тут я пришел в университет, и мой товарищ мне говорит: «Что-то я не могу в „Комитет против пыток“ устроится, не получается». Я думаю, почему не получается, что такое? И вообще, что такое «Комитет против пыток»? Нужно еще сделать маленькое отступление: я всю свою сознательную жизнь активно участвовал в антифашистском движении. И я всегда интересовался разными социальными темами, правозащитными движениями и политикой в мере, доступной моему на тот момент юношескому сознанию. И я решил узнать, что такое «Комитет против пыток». Я пришел на собеседование из любопытства и прошел его.


Отец Тимура Сулейманова с документами и письмами, касающимися похищения его сына, 2012. © Grozny: 9 cities


— Как ты в первый раз оказался в Чечне?

— Первый раз я оказался в Чечне в июне 2012 года. Я устроился работать в Комитет в начале весны, а в июне я уже приехал сюда, в день моего рождения. Наша машина встала около горного перевала, как раз в том месте, откуда обычно «в лес» уходят, потому что мы решили срезать и поехали по грунтовке в лесу. Все казалось мне тревожным. Я о Чечне слышал только ужасы и страшные истории о том, как здесь людей похищают. И тут я просто глохну в том месте, где все это и происходит. Мы стояли около леса, и в этот момент в идеальной тишине начался азан, он же здесь раздается через динамики.

А населенного пункта поблизости не было. На улице неожиданно из леса откуда-то доносится: «Аллах Акбар!» Ну все, я думаю — сейчас нас захватят в плен!

И день рождения свой я проведу в каком-нибудь подвале чеченском. Но все закончилось хорошо, совершенно случайно по этой же дороге ехал какой-то мужик. Он помог нам завестись, и мы оттуда уехали. С этого началось мое знакомство с Чечней.

— Что тебя зацепило эмоционально из тех материалов, с которыми ты здесь знакомишься?

— Поначалу, когда я только начал изучать дела, они мне все напоминали сюжеты фильмов, где мужик решает мстить копам. Мы все такие смотрели. Все эти истории, когда людей совершенно спокойно и совершенно безнаказанно подвергают каким-то репрессиям со стороны государства... А тут тоже самое, но в таких масштабах, в каких нам и не снилось. Люди реально пропадают, погибают. Куча без вести пропавших людей. Неизвестно, что с ними стало. Приходят их родственники, которые постоянно плачут. Создается определенная атмосфера, когда ты сталкиваешься с их горем, видишь слезы. Понимаешь, что люди потеряли своих близких; дети, мужья — это все очень дорогие люди. Волей-неволей сам начинаешь погружаться в обстановку отчаяния.

Одно из обращений Доки Сулейманова, чье дело о похишении сына ведет СМГ, 2012. © Grozny: 9 cities

— Посттравматический синдром заразен?

— Я про это слышал, но мне кажется, я непробиваемый. То есть, я конечно, все понимаю, переживаю, но стараюсь все близко к сердцу не принимать. К тому же, здесь такая специфика, что если воспринимать все близко к сердцу, возникнут заболевания на нервной почве.

— Как две войны повлияли на людей здесь?

— Есть одна тонкость. Первая война была 20 лет назад, Вторая война закончилась чуть меньше десяти лет назад. То есть, это уже два разных поколения. Поколение Первой чеченской войны отличается от поколения Второй чеченской войны. Это видно по ментальности, по воспитанию. Та молодежь, которая воспитывалась уже после Второй, она более цинична. Те, кто воспитывались в промежутке между войнами, имеют другие ценности. У тех, кто здесь жил до войны, им сейчас уже за сорок, какие-то свои взгляды на жизнь. И так получилось, что Чечня — это место, где собрались люди, казалось бы, из одного и того же социума, из одного и того же общества, но, тем не менее, совершенно разные. То есть нельзя давать какие-то оценочные суждения о чеченцах, потому что каждый чеченец, в зависимости от возраста, имеет свой маленький мир.

— Как донести ужас пыток до людей, которые никогда с ними не сталкивались?

— Мне кажется, сотрудники правоохранительных органов могут донести это своими действиями лучше, чем я своими своими словами. Посмотрите на людей, которые охраняют наш порядок. Ни для кого не секрет, что стали обыденными такие термины, как «расколол на допросе». Люди просто не понимают серьезность проблемы, они ее игнорируют. Наличие этой проблемы уже давно у всех в голове отложилось, а ее серьезности люди не понимают. То есть, большинство людей думает «я ничего не нарушаю, меня это не коснется». Как показывает практика, жертвой полицейских — не хочу называть слово «пыток», но, скажем так, полицейского произвола — может стать каждый.

Сотрудники СМГ и родители Зубайра Идрисова, который отбывает 9 лет в исправительной колонии. Сотрудники СМГ и семья считают дело сфабрикованным. Чечня, 2012. © Grozny: 9 cities

— Когда шли чеченские войны, ты ходил в школу и может быть, играл в футбол. Когда у тебя начало формироваться понятие о них?

— Я еще в детстве понял, что чеченская война — это не то, что нам показывают по телевизору. Почему эти чеченцы, эта маленькая страна на самом краю — почему они воюют, что им надо? Наверняка же не просто так все.

Пропаганда хорошо играет на жестокости людей, особенно на жестокости оппонентов. Я был в курсе про отрезанные головы. Почему, например, мой сверстник режет голову русскому солдату?

Почему я, живя в Нижнем Новгороде, не режу головы чеченцам? Почему я занимаюсь своими делами, а вот этот чеченец, мой ровесник, которому 15-16 лет, режет? А власть просто не дает ответов, если ты задаешь правильные вопросы. Получается, есть темный момент в этой войне, мы не знаем точку зрения чеченцев, нам никто ее не объяснил. Нам все время говорят только, что они плохие, что они жестокие. Но почему они жестокие? Не может человек просто так стать жестоким. Наверняка все не так гладко. И если нам не отвечают на эти вопросы, то все не так чисто, как это нам пытаются показать.

— Твое мнение изменилось с тех пор как ты сюда приехал?

— Если рассматривать этот вопрос, откуда берется жестокость, я так и не нашел ответа. Для меня до сих пор загадка — в чем суть этого конфликта. Я вижу чеченцев, которые очень дружелюбно и гостеприимно относятся к русскому народу. Есть какие-то расистские высказывания, но это такой бытовой расизм, как у нас на рынке «бей хачей» говорят. Это дальше слов никуда не пойдет, это не заставляет людей браться за оружие и идти головы резать. В чем причина конфликта — для меня так и остается неясным.

По данным «Мемориала» за время конфликта в Чечне пропало без вести более 6,5 тысяч человек. Чечня, 2013. © Grozny: 9 cities

РОМАН ВЕРЕТЕННИКОВ, Краснодар

— Рома, ты когда приехал первый раз в Чечню?

— В ноябре 2009 года.

— А ты помнишь свои первые впечатления?

— Да. Очень заснеженный город, раннее утро. На автовокзале я сел в такси. Доехал до пересечения проспектов Путина и Кадырова, а там — перекрыто. Таксист говорит: «Все, дальше не могу проехать». Город как город. Ничем меня особенно не впечатлил, разве что количеством военных на улице. Они стояли через каждые двадцать метров, как сейчас — полицейские.

— Для тех, кто вообще никогда не слышал о работе СМГ, как бы ты ее описал?

-В Чечне силовикам дан карт-бланш. Нужно любыми методами побороть ваххабизм, поэтому государство закрывает глаза на пытки и похищения, хотя это такие же преступления, как убийство или участие в незаконных вооруженных формированиях. Чем одно преступление отличается от другого? Сейчас, конечно, в Чечне меньше похищений. Это связано с тем, что основную часть ваххабитов вытеснили из республики. В 2009–2010 годах, если твой родственник находился где-то в горах, к тебе приходили и сжигали дом. Таким способом Рамзану Кадырову удалось навести здесь порядок, может быть, не полный, но более или менее. Основные очаги напряженности сейчас расположены в Дагестане, Ингушетии, Кабардино-Балкарии. Мы, СМГ, пытаемся заставить государство соблюдать взятые на себя обязанности. Расследуем случаи похищений, даже если к ним причастны государственные органы. Настаиваем, чтобы виновные были привлечены к ответственности.

— В России иногда слышатся реплики: «А вот если бы нам Кадырова во главе государства, был бы порядок...»

— Я не слышал никогда. Но в России в целом царят антикавказские настроения. В Москве, например, говорят: «хватит кормить Кавказ» или же «е***ь Кавказ». Вот почему так происходит? У меня есть своя теория на этот счет.

Ожидающие посадки в поезд на станции Ханкала, недалеко от печально известной ханкалинской базы российских войск. Чечня 2009. © Grozny: 9 cities

Допустим, встретишь на улице в Москве кавказца, который ищет какой-нибудь магазин или контору, и он у тебя с определенным акцентом спросит: «Эй, где здесь находится?..» Как ты это воспримешь?

Среднестатистический москвич думает: «Наверное, он ставит себя выше меня, хочется кем-то показаться передо мной». Вот я сейчас здесь в Чечне практически живу, и я понимаю, что они так воспитаны, чтобы обращаться: «Эй!». Что в России воспринимается как унижение, здесь — норма. Отсюда и неприязнь. Наверное, это вина государства, что оно не уделяет внимания проблеме межнациональной розни. Никто не объясняет в Москве, что нормально на Кавказе, и никто не дает инструкций кавказцам, отправляющимся туда. А здесь... Здесь Рамзан порядок наводит, но он наводит его незаконными способами.

— Почему тебе кажется, что это плохо?

— Да ради Бога! Есть закон, давайте его исполнять! Или же издайте такой закон, который разрешит насильственными способами решить проблемы, например, коррупции.

— Приведи пример конкретного дела, которым вы сейчас занимаетесь.

— Их много. Например, дело Апти Зейналова — яркий пример. Он был осужден за участие в НВФ в Веденском районе Чечни в 2005 или 2006 году. Он отбыл свой срок наказания, освобожден и переехал с матерью в другой регион России. Потом, в какой-то момент он появляется здесь, и его задерживают с применением оружия. Он парень крепкий, оказал сопротивление при задержании. Получил несколько тяжелых ранений. И его доставляют в больницу Ачхой-Мартана. Ему делают операцию, он находится под усиленной охраной, к нему вообще никого не впускают. Районный прокурор получает информацию о том, что неизвестное лицо находится под охраной и лечится на его территории. И вот он в компании начальника районного ФСБ и еще нескольких должностных лиц появляется в больнице. Охрана сказала: «Нет, мы вас не пустим». Яркий пример того, как себя здесь чувствует полиция. И вопрос возникает: действуют ли здесь законы? Очевидно, что не действуют, потому что прокурор имеет право прохода везде. Требования прокурора обязательны для всех. Нет, не пускают. Тогда прокурор вызывает начальника местного РУВД. А тот в этот момент находится на какой-то спецоперации, на границе Ингушетии и Чечни. Он приезжает через минут тридцать-сорок. Его охранники тоже не пускают. Он с кем-то созванивается, и ему говорят, что там начальство большое, и чтобы он даже не думал туда попасть. Никто к нему доступа не получит. Так они возвращаются восвояси. Все эти люди. Я имею в виду прокурора и начальника ФСБ. Июль 2009 года! Потом «Мемориал» каким-то образом узнает данные неизвестного больного и сообщает о произошедшем его матери, Айме Макаевой, которая вместе с покойной Натальей Эстемировой едут в Ачхой-Мартан и идут к прокурору. Пишут заявление. Прокурор отдает заявление на рассмотрение своим заместителям. Заместители долго мешкают-мешкают и передают это заявление на рассмотрение в милицию.

Мать мечется между прокуратурой и милицией, ее не принимает начальник РУВД. И в конце концов, пока она ходит между милицией и прокуратурой, парня увозят в неизвестном направлении. Очевидно, что или из прокуратуры или из милиции похитителям поступила информация о том, что приехали правозащитники, и нужно увозить его из больницы. После этого парень исчез. Парня не нашли. Опрашивали свидетелей по делу: «Помните этих охранников?» Отвечали: нет, не помним. Никто никого не помнит.

Баннер «Объединенной группировки войск на Северном Кавказе», расположенный на трассе Грозный-Аргун, в непосредственной близости от Ханкалы, 2013. © Grozny: 9 cities

Очевидцы боятся давать реальные показания об этих сотрудниках, потому что сегодня он даст показания, а завтра к нему домой придут. Больная тема на сегодняшний день в Чеченской республике, что очевидцев много, а свидетелей — ни одного.

Никто ничего не помнит, никто никого не опознает.

— У людей, с которыми мы здесь общаемся, всегда есть выбор: либо молчать и узнавать, кому заплатить взятку за информацию о пропавшем родственнике, либо попытаться сделать историю публичной. Последнего они, как правило, боятся. Как тебе кажется, есть ли в такой ситуации правильный выбор?

— Мне кажется, здесь нет правильного выбора. Очевидно, что подняв бучу, ты вряд ли найдешь живого человека. Я за то, чтобы неофициально искать, чтобы человек остался жив. Но это не поможет решить проблему. Никак не поможет. Вот если бы находили, привлекали к ответственности, если бы государство серьезно занималось бы этим вопросом — не было бы похищений. В МВД сейчас нет хороших кадров. Есть у меня знакомые профессионалы. Вы думаете, они сейчас при работе? Нет, они пошли по статье. Такие люди сегодня не нужны в структурах. Нужны те, у кого есть деньги. Здесь очень часто слышишь: «Я вот своего сына в милицию устроил работать». Как я слышал, это 10 тысяч долларов стоит. Тех, кто отбирает сотрудников, интересуют не твои знания, а твои деньги. Эти люди будут работать? Они будут отрабатывать вложенные средства. Коррупция.

— Тебя не смущает некая абсурдность всего этого?

— То есть, не кажется ли вам, ребята, что вы боретесь с ветряными мельницами?

— Да.

— Иногда кажется. Но все равно, у тех кто пытает и похищает, остается хотя бы капля настороженности, они знают, что есть такие вот люди, которые здесь сидят. И которые могут подпортить жизнь. Пусть не сильно, но могут. Но, с другой стороны,мы ведь не только отслеживаем похищения, мы отслеживаем то, какие нарушения допускает государство в процессе следствия. Мы об этом говорим. Может, государство задумается, что да, «давайте бороться законными способами с этими террористами». Но, с другой стороны, как вы будете с ними бороться, если вы не умеете? Они же никогда не работали законно.

— Как ты пришел к тому, что стал работать в «Комитете против пыток»?

— Меня тоже пытали.

— Где?

— В милиции в Краснодаре. Задержали меня по подозрению в краже. Почки отбили, посадили в СИЗО. У меня начался пиелонефрит. В конце концов, меня выпустили из СИЗО, извинились передо мной. Но этот опыт, он остался. Позже я стал сотрудничать с Комитетом. Узнал многое из законодательства. Международного, в том числе. Тем более, работа интересная. И полезная.

— В Краснодаре методы отличаются от чеченских?

— Меня электричеством не пытали, газом не пытали. Просто били.

Фотографии родственников на серванте одинокой женщины, 2010. © Grozny: 9 cities

— То есть можно сказать, что в России, которая простирается за пределами Чечни, это происходит в более «цивилизованной» форме?

— Нет-нет. Это везде. Коллеги из Комитета рассказывают и про электричество, и про какие-то «ласточки», и про противогазы. Насколько я понимаю, чеченская милиция, они набрались у наших, которые здесь были в командировках. Опыт из России перекинули сюда.

— Ты чувствуешь себя в России, когда работаешь в Чечне?

— Непривычно, нигде в России я не видел такой исламизации. Это еще накладывается на старые чеченские обычаи... Нет, не чувствую я себя здесь, как в России. Хотя, может быть, я не знал просто такую Россию. В советское время такого здесь не было. Был процветающий город, НИИ, производства современные, нефтепереработка... Может, такая исламизация здесь нужна, чтобы народ держать в узде? История учит, что религия помогает. Не знаю... В моем представлении Россия — это современное государство, близкое к Европе. Здесь же скорее Восток.

— Ты не чувствуешь определенную угрозу по отношению к себе, когда здесь работаешь? Не связываешь убийство Эстемировой с тем, чем ты занимаешься?

— Поначалу да, было чувство тревоги.

Многэтажный дом со следами войны во поселке Долинский, 2013. © Grozny: 9 cities

Я себе сразу сделал такую установку, что готов умереть. Тогда легче: не думаешь, а считаешь, что ты уже мертв.

Легче работать и не обращать внимания на эти мысли. С другой стороны — хотели бы убить, давно бы убили. Уже три года работаю. Когда нас задержал Магомед Даудов (бывший начальник РУВД Шалинского района, с 2012 года руководитель администрации Рамзана Кадырова. — Открытая Россия), сколько тумаков на Грозный посыпалось со всего мира! Поэтому, я думаю, им сказали: «Пусть они бьются горохом об стену, вы на них внимания не обращайте и ни в коем случае не трогайте». Когда это понимаешь, уже спокойнее становится. В тот период у нас работал Румер Леметр, фламандец из Бельгии. Магодмед Даудов ему говорит: «Что ты сюда приехал? Езжай обратно в свою Бельгию, разбирайся со своими гомосексуалистами, у вас мужики на площадях целуются!» На что ему Румер отвечает: «У нас зато на улицах не похищают». Такой показатель ценности человеческой единицы. В России и Чечне не понимают, что каждый человек ценен, что государство должно меня и тебя оберегать. Если вы подозреваете меня, задержите меня, хоть пожизненное дайте, но в рамках закона! Не надо пытать, нельзя пытать, ребята. Иначе зачем нам такое государство нужно? Нет, мне такое государство не нужно. Но это уже вопрос политики. Как поменять власть. Я подчеркиваю, сегодня Чечня — территория России. Чеченец — такой же россиянин, как и я. Просто здесь проблема нарушения прав человека очень остро стоит. И, наверное, поэтому мы сюда приехали. Где гарантия того, что завтра это не перекинется на всю Россию? Здесь это просто не первое десятилетие происходит. Раньше этим занимались федералы, теперь местная полиция. Здесь люди, знаете, в каком страхе большом живут? Они же слово боятся плохое сказать про Рамзана открыто. Это ненормально. Совсем. Даже не знаю, что сказать еще по этому поводу.

— Ты бы смог жить в такой стране, если бы это распространилось на Россию целиком?

— Я бы, наверное, попытался что-нибудь изменить. Как вот сейчас мы пытаемся это делать в Чечне. Хотя, знаю многих людей, которые бы наоборот, приспособились.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Проект Ольги Кравец, Оксаны Юшко и Марии Мориной «Грозный: девять городов»

Сводная мобильная группа в Грозом: развитие ситуации онлайн

«Я говорю: „Рамзан, Медведев даже не догадывается, что мы вообще на белом свете существуем“». Большое интервью Игоря Каляпина

util