19 December 2014, 13:20

Игорь Каляпин: «Я с детства хотел разоблачать плохих дядей»

Игорь Каляпин. Кадр: видео «Радио Свобода»

Глава «Комитета против пыток» объясняет, зачем ФСИН нужны пресс-хаты, рассказывает о своем личном тюремном опыте и вспоминает, как Рамзан Кадыров принял его за ревизора из Кремля

— После сожжения офиса Сводной мобильной группы в Грозном, после таких резких заявлений Кадырова в ваш адрес и ваших коллег — будете ли вы и дальше работать вместе с СМГ в Чечне?

 Ну конечно. Мы не раз говорили, что пока в Чечне есть люди, которые к нам обращаются, которые нам доверяют — мы будем продолжать свою работу. Еще в 2009 году, когда мы только сформировали СМГ, мы четко определились, что никто не заставляет ездить в Чечню, но никто и не заставляет работать в «Комитете против пыток». Я, конечно, уволю человека, который не будет ездить в эти командировки. Но «Комитет против пыток» — не единственное место работы для юристов. Есть такая миссия у «Комитета против пыток» — присутствовать Чечне. И работать мы там можем только таким вахтовым методом.

— Вы сегодня в Чечне персона нон грата?

— Я там почти два месяца безвылазно находился. Вернулся буквально три недели назад. И до всех этих последних событий я не сталкивался с каким-то отрицательным отношением со стороны чеченцев, даже со стороны чеченцев явно провластных. Более того, иногда приходят какие-то анонимные письма в почту: поздравляют, например, с днем рожденья. Начинаешь допытываться, откуда узнали, когда у меня день рожденья. Они объясняют, что работают в гостинице на ресепшне и посмотрели в паспорте. Пишут поздравления и какие-то приятные слова.

— А угрозы поступали?

— В личном пространстве — нет.

— Как вы думаете, будет ли Кадыров применять против вас силу?

— Конечно, нет, но был бы он еще разумным при этом. А то никто не знает: вдруг ему в голову желтая вода ударит. Кадырову же не нужно давать команду. Он же не давал команду убить Наталью Эстемирову. Я в этом глубоко убежден. Он просто устроил по телевизору публичную истерику: первая половина истерики была посвящена тому, какие негодяи правозащитники в принципе, а вторая — какая бессовестная, бесстыжая Наталья Эстемирова, потому что она снимается на фоне лифчиков, не работает в этом совете по правам человека, куда он ее назначил. Говорится все это очень экспрессивно, эмоционально. У него там действительно огромное количество откровенных фанатов. В основном среди молодежи, младших офицеров полиции. Это молодежь, которая не помнит правозащитников.

Сгоревший офис СМГ в Грозном. Фото: Сергей Бабинец / Facebook

Уж на что ярый у кадыровцев генерал-майор Алаудинов, начальник полиции Чечни — он может говорить стандартные вещи, вроде того, что правозащитники работают на западные спецслужбы, Америка все разрушает. Но потом он вдруг говорит: «Я человек взрослый, я помню, благодаря кому республика выживала в те страшные военные годы — и в первую, и во вторую кампанию. Конечно, у нас в народе долго еще будут правозащитников уважать, те, кто их помнит». Это говорит человек — одна из «драконьих голов» Кадырова.

 Как вообще складывались у вас отношения с Кадыровым с 2009 года, когда СМГ стала там работать?

— Как только Сводная мобильная группа приняла эстафетную палочку у «Мемориала», мы взяли десяток дел , по которым уже были направлены первичные жалобы в Европейски й суд. Это были дела, по которым Эстемирова очень круто успела поработать. Началось все с того, что мы стали заставлять делать дело следователей, которые там при погонах, при мундирах, но люто боятся несчастного сотрудника ППС вызвать на допрос. Приходим мы к этому следователю и говорим: «Ты чего творишь? Почему дело прекратил, никого не опросив?» Он: «Да меня там изобьют, еще чего. Они все равно не придут».

И вдруг какие-то люди идут в суд, через суд отменяют постановление следователя об отказе в возбуждения уголовного дела и говорят: «Ты негодяй, обязательно вызови, иначе мы добьемся, чтобы тебя наказали, оштрафовали».

Очень быстро в республике возникла легенда, что работает некая группа ФСБ, присланная из Кремля, и это доложили Рамзану Ахматовичу Кадырову. И наша с ним так называемая дружба вся заключалась в том, что Рамзану Ахматовичу очень хотелось понять, так это или не так.

У нас с ним состоялась встреча весной 2010 года. Мне сказали: «Приходи в правительство!»

Мы с ребятами приехали, ребята на машине остались ждать меня у ворот. Я ждал Кадырова в правительстве часа два или три. Потом меня посадили в машину с тонированными стеклами, вывезли из правительственного комплекса и провезли меня мимо моих ребят, которые ждали меня у ворот.

— Было страшно?

— Я бы не сказал, что было сильно страшно, потому что все же знали, что я пошел к Кадырову. Так что, если я бы не вернулся, то, в общем, это был риск приемлемый: на миру и смерть красна. Страшно, когда тебя в машину засунут, и никто никогда не узнает, куда ты делся.

Вот привозят меня к нему на квартиру, и мы с ним три часа с глазу на глаз за чашкой чая разговариваем.

И первый вопрос, который он мне задает: «Ты мне сразу скажи, правда, что вы — спецгруппа, которую Медведев прислал на меня собирать компромат?»

Особенность вопроса в том, что чем ты убедительней говоришь «нет», тем меньше тебе верит собеседник. Я говорю: «Рамзан, Медведев даже не догадывается, что мы вообще на белом свете существуем».

Видно было, что он не поверил. Второй вопрос: «А ты тоже, как Орлов, считаешь, что это я Эстемирову убил?»

Мы очень хорошо поговорили. Он долго рассказывал про свое детство, про свою собаку. Как потом выяснилось, что это длинная история у него отрепетирована. Я рассказал Светлане Ганнушкиной о нашей встрече и она сказала, что Кадыров ей ту же самую историю рассказывал один в один: про этого пса, который у него умер оттого, что он слишком много ему о своих горестях рассказывал. Пока горести были маленькие, и Кадыров был маленьким, пёс еще как-то справлялся, а когда Кадыров стал большим и горести стали большими, пёс отравился его горестями и умер. И тут у него начинают блестеть глаза. Артист хороший, между прочим. Определенная харизма есть.

— А что он от вас тогда хотел?

— Я думаю, что в тот момент он просто исходил из того, что наша группа вдруг откуда ни возьмись появилась, что мы какие-то кремлевские медведевские суперагенты. Вот он и пытался произвести хорошее впечатление.

Одна из немногих нетронутых огнем папок в офисе СМГ в Грозном. Фото: Сергей Бабинец / Facebook

— А что произошло потом, когда он понял, что вы — никакие не агенты?

— Потом, когда он понял, что мы — не агенты, он еще и дополнительную обиду испытал: что вот я перед ним и так, и этак, а там действительно правозащитная организация. И, наверное, это тоже сработало на ухудшение его отношения к нам. Ну штука вот еще в чем: у нас что ни дело, то след ведет к какому-нибудь близкому к Кадырову человеку. Дело Умарпашаева — след ведет к Цакаеву, командиру чеченского ОМОНа, дело Гайсановой — непосредственно к самому Кадырову. Я его спросил: «Рамзан, что произошло с Гайсановой?» — «Вообще с ней не разговаривал». Я говорю: «Рамзан, я лично по телевизору видел, как ты с ней разговариваешь» — «Да, я с ней переговорил, и она пошла куда-то, я не знаю, куда она пошла».

Это ингушка, которая работала в «Датском совете по беженцам», она исчезла, и ее так и не нашли.

Вот по делу Умарпашаева до сих пор идет следствие, хотя сам Умарпашаев уже уехал за границу. Умарпашаев опознал в общей сложности восемь сотрудников ОМОНа, и с ними были проведены очные ставки. Но никто из них не был арестован. Они не хотели идти ни на опознание, ни на очные ставки. Мы неделями сидели во Владикавказе в прокуратуре, нам даже выделили там место для жилья. И мы почти каждый день ездили в Грозный для того, чтобы участвовать в следственном действии.

— В результате всех этих действий удалось ли кого-то привлечь к ответственности?

— Нет.

— А тогда зачем там работать в Чечне?

— На самом деле, эффект достигается не за счет того, что кто-то сядет немедленно в тюрьме. Почему мы добиваемся этих наказаний? Для того, чтобы остальные сотрудники полиции поняли, что есть некоторая вероятность, что тебя могут посадить не за то, что ты начальнику не понравился и он тебя «слил», а посадить могут вот именно эти непонятные правозащитники, которые то ли на ЦРУ работают, то ли на ФСБ. Про нас еще в Нижнем Новгороде легенды ходили, что Комитет против пыток — эфесбешная организация, которая с ментами воюет, а иначе, считали люди, кто бы дал нам возможность так работать?

Чем больше мифов и слухов, тем лучше.

Есть непонятная организация, на которую нет выходов. Важно, чтобы люди четко знали, что в нашей организации «вопрос» не «решишь», платить нам бесполезно. Не повезет кому-нибудь, дело попадет в «Комитет против пыток», и всё. Через два года или через пять лет обязательно сядешь.

Вероятность посадки важна, и в Чечне она тоже появилась в определенный момент. Сейчас этот эффект снизился, а пару лет назад он был на пике, когда активно расследовалось дело Умарпашаева, когда вот этих омоновцев, которые его мучили, стали таскать на допросы, когда несмотря на все истерики Цакаева следственная группа все-таки зашла на базу, где держали и пытали Умарпашаева, и все там пофотографировали.

Сотрудник «Комитета против пыток» Магомед Аламов, Игорь Каляпин и брат потерпевшего Ислама Умарпашаева Юнади Умарпашаев у здания Следственного управления СКР по Чеченской республике, слева направо. Фото: Игорь Каляпин / Facebook

Все 300 омоновцев были закрыты в здании управления, чтобы Умарпашаев, не дай Бог, никого их них не узнал. Единственный человек, который с нами ходил, был завхоз. Умарпашаев на него посмотрел и говорит: «Он там был, он видел, что я был прикован наручниками, он со мной еще разговаривал».

И этот завхоз по рации докладывал дрожащим голосом: «Он меня уже опознал, ходит, показывает». Воздействие в этот момент было колоссальным, они все перепугались.

— Что вы считаете своей самой большой правозащитной победой?

 Нам удалось на системном уровне ликвидировать пресс-хаты в СИЗО в Нижнем Новгороде. Почему я говорю «на системном уровне»? Их не просто убрали, чтобы потом опять устроить. Мы провели такую хорошую разъяснительную работу, что сотрудники поняли, чем рискуют, если будут продолжать содержать у себя эти пресс-хаты. В случае чего сажать за эти пресс-хаты будут их, увольнять будут —их. Каштаны их руками из огня таскают милицейские опера и следователи. Это ведь им пресс-хаты нужны.

Мы узнали, что там была бригада прессовщиков во главе с неким осужденным по фамилии Шашулькин, который зекам, которым пришлось пройти через пресс-хаты, еще годами снился в кошмарах. Это была какая-то просто патологическая личность, наводящая ужас. Он бил смертным боем только за то, что ему посмотрели в глаза. У него была шконка, занавешенная ковром.

У него был личный повар, который еду ему готовил, был большой пушистый кот. И при этом к нему в камеру подсаживали тех, кого нужно было прессовать.

— А как вы вышли на эти пресс-хаты?

— Это происходило три или четыре года назад. Заключенные нам рассказали. У нас было очень серьезное противостояние с руководством СИЗО. Потом этот конфликт перекинулся и на руководство управления ГУФСИН Нижегородской области. Был там тогда такой генерал Лабутин. Он говорил: «Нет, это все неправда, ничего такого в СИЗО нет».

Хотя он прекрасно понимал, что всё это есть, поди, с его разрешения все и организовывалось. И тогда не самый активный, как мне тогда казалось, председатель нашей ОНК — в прошлом спикер законодательного собрания, бывший полковник милиции — занял очень жесткую позицию и пошел на конкретный конфликт с генералом Лабутиным. Кончилось все тем, что их конфликт разбирался вице-губернатором. Они сидели втроем: Лабутин, председатель ОНК и вице-губернатор в качестве арбитра. Лабутина через некоторое время сняли. И ситуация радикально изменилась.

Анатолий Рудый (слева) на заседании в ИК-1 ГУФСИН России по Нижегородской области, где, по сообщениям областной ОНК, имели место грубые нарушения прав человека. Фото: Gulagu.net

— Почему вице губернатор поверил вам, а не генералу ФСИН?

— На самом деле, ведь аргумент понятный. Он этот аргумент услышал. Так же мы сейчас слышим друг друга с Анатолием Рудым (первый заместитель директора ФСИН. — Открытая Россия): мы просто объясняем — режим можно обеспечивать нормальными, законными методами. Для этого не надо человека бить, чтобы он начал заикаться от страха и становился послушным заключенным. Поскольку сами сотрудники насилие применять бояться, они обычно заводят касту осужденных, которые это делают вместо них. Например, сейчас в Нижнем Новгороде осталась одна пыточная колония. И Рудый считает что начальника этой колонии можно как-то перевоспитать, убедить работать другими методами.

Я ему объясняю: вы его не успеете перевоспитать. Это бомба, которая взорвется. Из этой колонии поступают сообщения об издевательствах, сексуальном насилии, о том, что осужденных «опускают». Некоторые из них потом пытаются покончить с собой. И я говорю Рудому: рано или поздно это взорвется так, что вам даже и в Москве мало не покажется.

Самое главное — посеять чувство тревоги и ответственности в душе большого гражданина начальника, которому все эти пыточные эксперименты на фиг не нужны. Важно, чтобы он слышал, как эта бомба тикает, важно, чтобы ему эта ситуация доставляла беспокойство. Он рано или поздно эту проблему решит.

Он мне говорит: «Ведь этот начальник — не садист. Он фанатик борьбы с преступностью».

Я говорю: "Да, я с вами не спорю, это так, я его давно знаю, я еще 20 лет назад с ним сталкивался, когда он был молодым лейтенантом в МВД.

Просто вы имейте в виду, вот этого осужденного изнасиловали, и он нам объяснение на камеру давал, по телевизору его показывали, он рассказывал, как ему шланг засовывали в задний проход и включали ледяную воду под напор«.

Был скандал. Но уже после того, как из ФСИН России туда выехала группа разбираться, администрация местного УФСИН смогла с этим заключенным договориться. Мы в один прекрасный день к нему приходим, а он говорит: «Я больше ничего не хочу». И дело тут же прекратили. Оказалось, что «все это придумали члены ОНК».

— Почему Рудый не может просто уволить начальника этой пыточной колонии?

— Я думаю, у него какая-то «рука» есть. Я думаю, что кому то из ФСИНовского начальства представляется необходимым иметь такие колонии для «ломки» осужденных.

Вот эти старые прожженные фсиновские опера, им выгодно иметь какое-то учреждение, которым можно пугать, куда можно отправлять в качестве наказания. Может быть, там даже присутствует какой-то финансовый интерес. У нас есть одна жалоба — мы к сожалению, не смогли ее дорасследовать. Она от женщины, которая рассказала: когда ее сын узнал, что его собираются отправить в эту колонию, он взмолился: «Мама, делай, что хочешь, меня там изнасилуют, и я покончу с собой». Опера предложили ей заплатить, по моему 6 млн рублей всего лишь за то, чтобы сына туда не отправляли. Она заплатила только три миллиона, никак не могла найти вторую половину. Его отправили в эту колонию, деньги ей не вернули, она пришла к нам. Но мы, естественно, доказать ничего не может, кроме её слов у нас ничего нет.

— Когда вы говорите, что пыточная колония — это бомба, которая взорвется, что вы имеете в виду?

— Будет бунт, это первый вариант. А во-вторых, просто однажды осужденный, с которым они что-то страшное сделают, всё расскажет. Его забьют, изнасилуют, но он расскажет.

Игорь Каляпин. Фото: politkuhnya.com

 Расскажите, как вы вообще стали правозащитником? Вы ведь им не родились?

— Думаю, что родился. Потом, конечно, обстоятельства подтолкнули. Я тут начал в памяти копаться и вспомнил историю: мне было девять лет. У нас в Нижнем Новгороде было в те годы такое место с холмами, ничем тогда не застроенными. Это осень, сухостой. Мы, мальчишки бегали и поджигали траву, и однажды нас за этим занятием поймали милиционеры и достаточно грубо притащили в опорный пункт. Мы там сидели в каком-то кабинете и ждали прихода милиционера по делам несовершеннолетних. И я помню, что я два часа сидел и слушал разговоры ментов в соседнем кабинете.

Я-то всегда думал, что люди в форме — они положительные, типа «следствие ведут знатоки», а там — мат-перемат. Они говорили о том, что, вот в каком-то подъезде уже второй месяц стоит бесхозный велосипед, его же надо взять, чего он там пропадает.

А поскольку я был правильно воспитанным пионером — папа был очень идейный коммунист — то мне тогда в голову запала мысль, что надо магнитофон где-то в подъезде спрятать и записать разговор этих милиционеров. А потом принести запись их разговора в райком партии, и пусть послушают на бюро райкома.

Теперь я думаю, что та моя старая задумка вполне соответствует той работе, которой сейчас занимается «Комитет против пыток».

— Разоблачать плохих дядей?

— Да, я испытал когда-то большое удивление от того, как себя в реальности ведут милиционеры. Мне очень захотелось это зафиксировать и ознакомить с этим какого-то большого справедливого начальника, в существование которого я всегда наивно верил.

— И сейчас верите?

— Верю. Грешен. А потом была история после перестройки, когда я занимался бизнесом, был одним из учредителей фирмы. Были доходы. Я не бедствовал в 1990-е годы. Однажды всех нас забрали, обвинили в хищении гигантской суммы денег из банка, предъявили обвинение по статье 93-прим («Хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах». — Открытая Россия). По ней тогда еще был предусмотрен расстрел, и меня били сутки, довели до такого состояния, что когда привели сдавать в ИВС, меня туда не приняли. Из моих сотрудников показания на меня выбили. Я тогда был в шоке: они сначала людям диктуют, что те должны сказать, а потом сами свято верят в их слова и на основании этого свои версии выстраивают. Были даны показания, что у меня в гараже хранятся автоматы. Так эти опера потом идут в гараж, гараж обшит досками, а между досками и железным корпусом — стекловата. Они все это отдирают в присутствии понятых, и пока не отодрали, не успокоились. Они так ничего и не нашли, но я просидел три месяца в жутких условиях в СИЗО.

Это не то СИЗО, что сейчас: нас в четырехместной камере сидело 11 человек, и помню, лежишь на шконке и по простыне рукой проводишь — треск. Всё в мелких клопах.

Чесотка, вши, клопы, страшная влажность, жара. Стандартная одежда арестованного — трусы наизнанку, чтобы вши меньше кусали.

На тот момент у меня в знакомых числился Борис Немцов. И этих ментов кто-то заботливо предупредил, что губернатор — мой приятель. Они когда меня башкой об сейф били, говорили: «И жиденыш твой Немцов тебе, сука, не поможет». Причем человека, который мне это говорил, звали Александр Аронович Лев.

Более того, я объявил голодовку, десять дней голодал, а когда меня в карцер притащили, я уже был ослабленный. Я увидел бетонный ящик, в котором была минусовая температура, и стул. И понял, что я на этом стульчике смогу просидеть час, два, три. Но рано или поздно я лягу на пол, потому что сидеть мне больно, и через 15 минут буду инвалидом — пол ледяной, минус пять было в этой камере. Я понял, что десять суток не продержусь. В таких условиях люди спасаются тем, что они ходят, отжимаются, а я ничего уже не могу от голодовки. У меня много таких воспоминаний.

Я оттуда вышел и четко понял: пока я живу в стране, где вот такое могут сделать с каждым, в том числе с «приятелем губернатора» и не с самым бедным человеком, смысл-то какой — просто деньги зарабатывать?

С тех пор я вполне сознательно этим всем занимаюсь.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Рамзан Кадыров против Сводной мобильной группы: развитие ситуации онлайн

«Есть у меня сумасшедшая идея, что людям надо помогать». Кто и зачем работает в Сводной мобильной группе

Рассказ Игоря Каляпина о поездке по колониям Мордовии

util