20 Декабря 2014, 21:00

«Подобные суды рассчитаны на то, чтобы запугать многих». Последнее слово как элемент политического процесса

Кадр из фильма «Процесс» Орсона Уэлса, 1962 год

Фразу, вынесенную в заголовок этого текста, произнес в своем последнем слове советский диссидент Андрей Амальрик 11 ноября 1970 года. Прошло сорок четыре года, но эта фраза актуальна как никогда.

Ниже — отрывки из выступлений в суде диссидентов советского времени и политзаключенных последних лет. Эти речи, как и другие слова, произнесенные на политических процессах, непременно войдут в учебники новой отечественной истории.

Александр Гинзбург, 12 января 1968 года, Москва

«Процесс четырех» — Юрия Галанского, Александра Гинзбурга, Александра Добровольского, Веры Лашковой о создании сборника «Белая книга».

Александр Гинзбург приговорен к 5 годам лагерей строгого режима.

«<...>Итак, меня обвиняют в том, что я составил тенденциозный сборник материалов по делу Синявского и Даниэля. Я не признаю себя виновным. Я поступил так, потому что убежден в своей правоте. Мой адвокат просил для меня справедливого приговора. Я знаю, что вы меня осудите, потому что ни один человек, обвинявшийся по статье 70 („Антисоветская агитация и пропаганда, направленная на свержение советского конституционного строя“. — Открытая Россия), еще не был оправдан. Я спокойно отправлюсь в лагерь отбывать свой срок. Вы можете посадить меня в тюрьму, отправить в лагерь, но я уверен, что никто из честных людей меня не осудит...».

Лариса Богораз, 11 октября 1968 года, Москва

Дело о демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 года.

Приговорена к 4 годам ссылки.

«<...>Я не считаю себя общественным деятелем. Общественная жизнь — для меня далеко не самая важная и интересная сторона жизни. Тем более политическая жизнь. Чтобы мне решиться на демонстрацию, мне пришлось преодолеть свою инертность, свою неприязнь к публичности. Я предпочла бы поступать не так. Я предпочла бы поддержать моих единомышленников — известных людей. Известных своей профессией или по своему положению в обществе. Я предпочла бы присоединить свой безымянный голос к протесту этих людей. Таких людей в нашей стране не нашлось. Но ведь мои убеждения от этого не изменились. Я оказалась перед выбором: протестовать или промолчать. Для меня промолчать — значило присоединиться к одобрению действий, которые я не одобряю. Промолчать — значило для меня солгать. Я не считаю свой образ действий единственно правильным, но для меня это было единственно возможным решением.

Для меня мало было знать, что нет моего голоса „за“; для меня было важно, что будет мой голос „против“.

Именно митинги, радио, сообщения в прессе о всеобщей поддержке (ввода в войск в Чехословакию. — Открытая Россия) побудили меня сказать: я против, я не согласна. Если бы я этого не сделала, я считала бы себя ответственной за эти действия правительства, точно так же, как на весь наш народ ложится ответственность за сталинско-бериевские лагеря, за смертные приговоры...

У меня было еще одно соображение против того, чтобы пойти на демонстрацию. Это — соображение о практической бесполезности демонстрации, о том, что она не изменит хода событий. Но я решила, в конце концов, что для меня это не вопрос пользы, а вопрос моей личной ответственности...».

Андрей Амальрик, 12 ноября 1970 года, Свердловск

Приговорен к 3 годам лагерей строгого режима, статья 190 УК РСФСР.

«Судебные преследования людей за высказывания или взгляды напоминают мне Средневековье с его „процессами ведьм“ и индексами запрещенных книг. Но если средневековую борьбу с еретическими идеями можно было отчасти объяснить религиозным фанатизмом, то все происходящее сейчас — только трусостью режима, который усматривает опасность в распространении всякой мысли, всякой идеи, чуждой бюрократическим верхам <...>

Именно страх перед высказанными мною мыслями, перед теми фактами, которые я привожу в своих книгах, заставляет этих людей сажать меня на скамью подсудимых как уголовного преступника. Этот страх доходит до того, что меня даже побоялись судить в Москве и привезли сюда, рассчитывая, что здесь суд надо мной привлечет меньше внимания <...>

Ни проводимая режимом „охота за ведьмами“, ни ее частный пример — этот суд — не вызывают у меня ни малейшего уважения, ни даже страха. Я понимаю, впрочем, что подобные суды рассчитаны на то, чтобы запугать многих, и многие будут запуганы, — и все же я думаю, что начавшийся процесс идейного раскрепощения необратим».

Владимир Буковский , 5 января 1972 года

Второй суд на Буковским по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде, статья 70 УК РСФСР.

Приговорен к 5 годам лагерей строгого режима и 5 годам ссылки.

«<...>Расправой надо мной они хотят запугать тех, кто пытается рассказать об их преступлениях всему миру. Не хотят „выносить сор из избы“, чтобы выглядеть на мировой арене этакими безупречными защитниками угнетенных!

Наше общество еще больно. Оно больно страхом, пришедшим к нам со времен сталинщины. Но процесс духовного прозрения общества уже начался, остановить его невозможно. Общество уже понимает, что преступник не тот, кто выносит сор из избы, а тот, кто в избе сидит. И сколько бы мне ни пришлось пробыть в заключении, я никогда не откажусь от своих убеждений и буду высказывать их, пользуясь правом, предоставленным мне статьей 125 советской Конституции, всем, кто захочет меня слушать. Буду бороться за законность и справедливость. И сожалею я только о том, что за этот короткий срок — 1 год, 2 месяца и 3 дня, которые я пробыл на свободе, — я успел сделать для этого слишком мало».

Михаил Ходорковский, 2 ноября 2010 года, Хамовнический суд Москвы

Процесс по второму делу ЮКОСа, приговорен к 14 годам лишения свободы

«<...>Я совсем не идеальный человек, но я человек идеи. И мне, как и любому, тяжело жить в тюрьме и не хочется здесь умереть. Но если потребуется, у меня не будет колебаний. Моя вера стоит моей жизни. И, думаю, я это доказал <...>

Я, ваша честь, знаю: есть люди, — и я называл их в процессе, — которые хотят нас оставить в тюрьме, оставить навсегда. Ну, в общем, они это особо и не скрывают, публично напоминая о существовании „вечного дела ЮКОСа“. Почему не скрывают? А потому что хотят показать: они выше закона, они всегда добьются того, чего задумали. Пока, правда, они добились обратного. Из нас, в общем, совершенно обычных людей, они сделали символ борьбы с произволом. Это получилось. Это не наша заслуга. Их. Тем не менее им необходим обвинительный приговор, чтобы не стать козлами отпущения.

Я хочу надеяться, что суд с честью выдержит их психологическое давление. А давление будет: мы все знаем, как и через кого оно будет происходить. Я хочу, чтобы независимый суд стал реальностью и буднями моей страны, чтобы слова, которые здесь цитировались, — о „самом справедливом суде в мире“, — рожденные в совке, перестали столь иронично звучать сегодня; чтобы не мы оставили в наследство нашим детям и внукам опаснейшие символы тоталитаризма. Ваша честь, я готов понять, что вам очень непросто. Может быть, даже страшно.

Я желаю вам мужества. Все понимают, что ваш приговор по этому делу, каким бы он ни был, станет частью истории России. Более того, он будет ее формировать для будущих поколений, и вы это понимаете лучше многих. Все имена останутся в истории: и обвинителей, и судей — так же, как они остались в истории после печально известных советских процессов».





Надежда Толоконникова, 14 августа 2012 года, Хамовнический суд Москвы

Дело «Pussy Riot» по обвинению Надежды Толоконниковой, Марии Алехиной, Екатерины Самуцевич в хулиганстве (статья 213 УК РФ) за акцию в Храме Христа Спасителя в Москве.

Все три участницы акции были приговорены к 2 годам лишения свободы; Мосгорсуд изменил приговор Екатерине Самуцевич на 2 года условно.

«<...>По большому счету текущий процесс идет не над тремя вокалистками группы Pussy Riot: если бы это было так, то речь здесь не имела бы абсолютно никакого значения. Это процесс над всей государственной системой Российской Федерации, которой, к несчастью для нее самой, так нравится цитировать свою жестокость по отношению к человеку, равнодушие к его чести и достоинству <...>

Несмотря на то, что данная ситуация является авторитарной и данная политическая система является авторитарной, тем не менее я наблюдаю некоторый крах, крах этой политической системы в отношении трех участниц группы Pussy Riot, потому что то, на что рассчитывала система, не сбылось, к сожалению для нее самой: нас не осуждает вся Россия, и все больше людей с каждым днем все больше и больше верят нам и верят в нас и считают, что наше место на свободе, а не за решеткой. Я вижу это по тем людям, которых я встречаю. Я встречаю людей, и которые представляют эту систему, которые работают в соответствующих органах, я вижу людей, которые сидят в местах лишения свободы. С каждым днем тех, кто поддерживает нас, желает нам удачи, скорейшего освобождения и говорит о том, что наше политическое выступление было оправданно. Все больше и больше люди говорят нам, что изначально мы тоже сомневались в том, могли ли вы это делать, но с каждым днем все больше и больше тех, кто говорит о том, что время показывает нам то, что ваш политический жест был правильным и вы раскрыли язвы этой политической системы и ударили то самое змеиное гнездо, которое накинулось на вас <...>

Мы не лукавим ни секунды, мы не лукавили ни в одном моменте на этом процессе, а противоположная сторона лукавит слишком много, и люди это чувствуют, люди чувствуют правду, в правде действительно есть какое-то онтологическое бытийное преимущество над ложью, и об этом написано в Библии, в частности в Ветхом Завете. Пути правды всегда торжествуют в итоге над путями лукавства, коварства и лжи, и с каждым днем пути правды все больше и больше торжествуют, несмотря на то, что мы продолжаем находиться за решеткой и, вероятно, будем находиться там еще очень длительный срок <...>

Мы говорили, как, впрочем, и всегда, искренне, именно то, что думаем. Мы невероятно, по-детски наивны в своей правде, но тем не менее ни о чем сказанном, в том числе и в тот день, мы не жалеем <...>

Гонимы, но не оставлены. Открытых людей легко унижать и уничтожать, но «когда я немощен, то силен». Слушайте нас, нас, а не Аркадия Мамонтова, не искажайте и не перевирайте все нами сказанное, и позволяйте нам вступить в диалог, в контакт со страной, которая в том числе и наша, а не только Путина и патриарха. Я, как Солженицын, верю в то, что слово в итоге разрушит бетон. Солженицын писал: «...значит, слово искренней бетона, значит, слово — не пустяк, так тронутся в рост и благородные люди и слово их разрушит бетон».

Я, и Катя, и Маша сидим в тюрьме, в клетке, но я не считаю, что мы потерпели поражение. Как и диссиденты не были проигравшими, теряясь в психбольницах и тюрьмах, они выносили приговор режиму <...>"

Михаил Косенко, 2 октября 2013 года. Замоскворецкий суд Москвы

«Болотное дело». Обвинялся по статье 212 , части 2 УК РФ («участие в массовых беспорядках») и 318 УК РФ («применение насилия в отношении представителя власти»).

Приговорен к лечению в психиатрической больнице. Освобожден из психбольницы 11 июля 2014 года.

"Наш народ привык страдать, в России строится восточная модель общества — несвобода в обмен на сытую жизнь. Власть строит свою пропаганду на материальных показателях: потраченных деньгах и их результатах. Не в деньгах счастье — древняя мысль, хотя и оспариваемая сейчас. Счастье — в свободе людей. Есть множество стран, где материальный уровень ниже, чем в России, но уровень удовлетворенности жизнью значительно лучше. Наш народ привык жить бедно, и ему незначительный достаток кажется значительным достижением.

Свобода — это независимость от зла <...>

У нашей страны огромные возможности, и для их реализации нужны свободы разного рода, а их нет или они ограничены. Свобода средств массовой информации... Главное из них — телевидение, и на нем существует цензура, которая запрещена.

Власть навязывает журналистам на телевидении свою стратегию. И поэтому для оппозиции пикеты, митинги, шествия столь важны. И на этом поле власть решила побороться с оппозицией. Митинги и шествия, организуемые властью, не производят впечатления , и власть пошла путем создания всевозможных помех. Власть решила, что это она определяет место проведения митингов, хотя в законе сказано противоположное. Оппозиция хочет провести митинг на одной площади, а власть навязывает другую. Наше общество, привыкшее к нарушениям закона, это не сильно волнует. Затем власть использует создание помех, неудобств, моральное давление, стремясь сделать митинг неэффективным, ограничивать площадь проведения митинга, как это было 6 мая 2012 года <...>

<...> Власть против честных справедливых выборов, потому что тогда она уйдет. Власть состоит в значительной мере из некомпетентных людей, из людей, нарушающих закон. Нужна ротация власти, а не вечное пребывание единственного режима. С нынешнем режимом России не справиться с серьезными задачами, которые в будущем будут неизбежны.

Огромные усилия, которые порой демонстрирует власть, в сочетании с низкой эффективностью приводят к результатам значительно меньшим, чем могли бы быть. За всю историю нашей страны власть ни разу не передавалась оппозиции по закону. У нынешней власти много антирекордов: самое высокое потребление в мире героина, то же самое с алкоголем. И такая власть компетентна? Она должна оставаться вечно? Люди, которые против нее протестуют, неправы?

Часто сторонники власти говорят, что больше страной управлять некому. Это сомнительно. В России бездна талантливых и волевых людей, и пройти во власть они могут только при честных и справедливых выборах. Я хочу поблагодарить всех, кто меня поддерживал, адвокатов, сестру, всех, кто приходил на эти заседания. Что касается моей вменяемости, то прошу суд считать меня вменяемым«.

Алексей Гаскаров, 4 июля 2014 года, Замоскворецкий суд Москвы

«Болотное дело». Обвинялся по статье 212, части 2("участие в массовых беспорядках"), статье 318, части 1("применение насилия в отношении представителя власти")

Приговорен к 3,6 года лишения свободы.

«Так называемое Болотное дело стало символичным в том плане, что через него общественность воспринимает, каким образом власть взаимодействует с оппозицией, с теми, кто имеет отличную от генеральной линии точку зрения.

Первое, о чем бы я хотел сказать, — это тема, которая не затрагивалась в нашем судебном разбирательстве, но, мне кажется, она важна: почему вообще такое большое количество людей 6 мая, несмотря ни на что, приняли решение участвовать в каких-то событиях, а не просто постоять лишних два-три часа в очередях, а в конечном итоге еще и не позволили лишний раз себя безнаказанно избить.

Демонстрация 6 мая была уже седьмым по счету массовым мероприятием оппозиции. Если раньше, до декабря 2011 года, на протестные митинги, которым я был свидетелем, приходили несколько тысяч человек, то, когда сами знаете кто сказал, что идея сменяемости власти не лучшая для России, актив существенно расширился. И эти люди не пошли устраивать беспорядки, они пошли наблюдать на выборах — для того, чтобы понять и зафиксировать, каким образом образуется легитимность тех политических процессов, которые происходят в нашей стране.

4 декабря все встало на свои места. Несмотря на то что сам институт выборов в России был разрушен значительно раньше, та масса людей, которая пошла наблюдателями на выборы, увидела, как формируется легитимность действующей власти. Я и сам был наблюдателем на этих выборах, и то, что мы увидели, было вполне однозначным. Действительно, была странная ситуация, когда ты пытаешься найти хоть одного человека в своем окружении, который сказал бы: «Я голосовал за „Единую Россию“». На самом деле таких людей не было, никакой массовой поддержки власти не было. Когда Болотной площади пытались противопоставить Поклонную, добровольно на мероприятие в поддержку действующей власти больше тысячи человек собрать не могли.

Тема сама по себе была крайне важна, но, к сожалению, в достаточной мере не была востребована властями. Все-таки честные выборы — это единственный легальный способ изменить политическую систему, и, изменив эту систему, можно решить социальные и экономические проблемы. Огромное количество людей вышло на улицы. Со стороны власти не было фактически вообще никакой реакции. Протест был мирный, был многочисленный, было очевидно, что те требования, которые выдвигаются, реальны и те проблемы, о которых говорится, имеют место, но вместо этого мы видели только нежелание вести диалог, а в какой-то момент и вообще откровенное издевательство.

Сейчас многим не нравится, как отмороженные персонажи на Украине называют людей с юго-востока. Но у нас же здесь было то же самое, когда людей, которые выходили на Болотную площадь, президент страны называл бандерлогами, приводил еще множество разных сравнений нелестных. Говорилось: вас всего лишь 1%, вышло всего лишь 100 тысяч человек из 10-миллионного населения, это вообще ничего не значит. А впоследствии, когда они все-таки допустили честные выборы, как это было на выборах мэра Москвы, оказалось, что не 1, а 40% — значительная часть общества. И я хочу сказать, что надо радоваться в целом, что события на Болотной площади произошли именно таким образом.

Во всех развитых демократических странах акции протеста, возможность выразить иную, чем у власти, точку зрения, — это и формирует политическую конкуренцию, которая позволяет стране найти оптимальный путь развития. Кстати, какие-то проблемы в экономике у нас начались как раз с III квартала 2012 года, потому что невозможно построить стабильную экономическую и социальную систему, когда полностью демотивируешь и исключаешь из нее такую существенную часть общества. А то, что эта часть общества существенна, было очевидно.

Первый сигнал, который следует из нашего дела: есть ли вообще в России право на протест, которое есть во всех развитых странах? Сейчас мы видим, Россия этого права лишена <...>"

Алексей Навальный, 19 декабря 2014 года, Замоскворецкий суд Москвы

«Дело „Ив-Роше“», статья 159, часть 4 («мошенничество в особо крупном размере»), пункт «а» части 2 статьи 174.1 («легализация денежных средств, приобретенных преступным путем»)

Гособвинение запросило у суда 10 лет лишения свободы для Алексея Навального, 8 лет лишения свободы — для его брата Олега.

«Меня взятие заложников не остановит, но зачем власти их убивать? Я призываю всех абсолютно: это наивно, может, звучит, и над этим принято ухмыляться, но — жить не по лжи<...>

Изолируют меня, посадят — придет другой. Ничего уникального я не делал».

util