28 Декабря 2014, 10:00

«Тут нет политических мотивов. Это просто страх людей системы». Интервью с уволенным учителем, бывшим политзаключенным


Кадр из фильма «Стена» 1982 года

В Москве уволен школьный учитель, бывший нацбол и бывший политзаключенный Назир Магомедов. Причина увольнения — требования Трудового кодекса, который запрещает заниматься педагогической деятельностью людям, имеющим судимость по некоторым категориям уголовных статей. При этом руководство школы закрыло глаза на постановление Конституционного суда, предписывающее в случаях, как у Магомедова — когда судимость погашена — подходить к ситуации индивидуально, учитывать характеристики, профессиональные качества педагога.

— Расскажите, с чего у вас начались проблемы на работе?

— 17 октября мне сообщили, что я временно отстранен от преподавания в школе на основании того, что пришла справка о моей судимости. Мне было сказано, что я отстраняюсь от занятий сроком на три дня, в течение которых я должен представить справку о том, что судимость погашена или ее вовсе нет.

21 октября я был вызван в кабинет директора и мне повторили, что в связи с внесенными в статьи 331 и 351 Трудового кодекса изменениями я не могу заниматься педагогической деятельностью. Я им ответил, что эти изменения были приняты законодателями в конце 2010 года, а вступили в силу в 2011 году. Судимость же у меня была в 2008 году, и закон не должен в данном случае иметь обратную силу. Я напомнил им, что с 2008 года не привлекался ни к уголовной, ни даже к административной ответственности, уже после освобождения из СИЗО восстановился в МГУ и успешно закончил его, работал учителем четыре года. Я спросил у своего руководства: «У вас ко мне есть претензии как к педагогу»? Они заявили, что претензий нет и, напротив, они счастливы, что я работал у них, но «закон есть закон».

— За предыдущие годы работы к вам были какие-либо претензии?

— Абсолютно никаких. Я ездил на повышение квалификации и обмен опытом в Калининград в 2011 году, по направлению Департамента образования. Ежегодно входил в группу организаторов ЕГЭ, отвечал за экзаменационные конверты, а это серьезное дело. И никому моя давняя судимость не мешала, хотя руководство о ней знало.

— И как дальше развивались события?

— В ходе встречи мы в конце концов договорились, что я предъявлю справку о погашении судимости. После этого я обратился в органы внутренних дел за справкой, и мне обещали сделать ее через три недели.

5 ноября меня вновь вызвали к директору (еще не получив справку о погашении судимости) и вновь заявили, что собираются меня уволить, потому что «таково требование закона». Я предложил им прочесть постановление Конституционного суда, в котором сказано, что если судимость с педагога снята или погашена, «необходимо учитывать факторы, позволяющие оценить возможность осуществления этими лицами профессиональной деятельности». То есть в моем случае Конституционный суд вовсе не обязывает руководство школы прибегать к увольнению. Если вы утверждаете, что я «высококлассный специалист», «дети очень довольны» — зачем вы настаиваете на моем увольнении, притом что Конституционный суд дает вам лазейку?

Кстати дети, узнав, что я нахожусь под угрозой увольнения, реагировали очень эмоционально. (Назир Магомедов достает мобильный телефон и показывает СМС от школьников, в которых дети изъявляют готовность идти вместе со своим учителем в суд и бороться за него. — Открытая Россия).

Руководство школы опять «пошло на уступки», согласилось ждать эту злосчастную справку, но занятия мне проводить так и не дали: я вынужден был взять отпуск за свой счет.

11 ноября я наконец получил справку о погашении судимости — документ, свидетельствующий о том, что в соответствии со статьей 86 УК все правовые последствия, связанные с моей судимостью, аннулируются. Я сообщил руководству, что справка у меня на руках. Но теперь мне заявили, что я должен пойти в прокуратуру и прокуратура должна решить, могу ли я продолжать работу.

— А причем тут прокуратура?

— Прокуратура вообще не может принимать таких решений! Мы же не в царское время живем, когда жандармы решали, имеют ссыльные право работать или нет.

В Останкинской межрайонной прокуратуре сказали, что они могут лишь проверить законность моего увольнения, когда увольнение состоится, или же законность моего отстранения от ведения уроков. Я согласился на проверку законности моего отстранения от работы, написал соответствующее заявление. Тогда же я, помня о своих старых, еще со времен оппозиционной деятельности, знакомствах в КПРФ, решил обратиться в ЦК этой партии — там есть депутаты Госдумы. Думаю, пусть напишут соответствующий запрос в Департамент образования. Они выслушали меня, и действительно написали письмо на имя начальника Департамента образования Москвы Иосифа Калины с просьбой разобраться в ситуации.

А 10 декабря, не дожидаясь ответов двух государственных органов — прокуратуры и Департамента образования, — меня уволили.

— А сколько классов вы вели в школе?

— Я вел по семь уроков в день, то есть у меня была полная загрузка. Было два восьмых класса, три девятых, два десятых и три одиннадцатых. Это в двух школах, входивших в наш комплекс. При этом в одном десятом классе я готовил детей к ЕГЭ по обществознанию, а в двух одиннадцатых готовил к ЕГЭ по обществознанию и истории. В целом я во всех своих десяти классах вел четыре предмета: историю, обществознание, право и мировую художественную культуру.

На время моего отстранения десять классов лишились учителя по четырем предметам. В школе № 304 в начале второй четверти директор хотя бы сориентировался вовремя и нашел замену — поставил вместо меня бывшего учителя истории, которая вела группу продленного дня; она согласилась подменить меня. А в школе № 1220 так за два месяца никого и не поставили, дети все это время были без учителя, были только какие-то единичные подмены.

Назир Магомедов (слева) с друзьями. Фото: Олег Еланчик

— Расскажите подробнее, за что вы привлекались к уголовной ответственности?

— Формально я был осужден по статье 213 УК («хулиганство») в 2008 году, но фактически нас преследовали за нашу политическую деятельность. Я состоял в оппозиционной организации, НБП. Судили нас за то, что мы — я и семь моих товарищей, в том числе одна девушка — якобы избили более сорока молодых людей спортивного сложения, активистов одной из провластных организаций. На самом деле это именно мы подверглись нападению, именно мы вызвали на место происшествия сотрудников милиции, и сотрудники милиции задержали не нас, а нападавших, которые месяц спустя вдруг стали «потерпевшими». И силовики, арестовывая нас, не скрывали, что мы будем сидеть на протяжении всей думской предвыборной кампании 2007 года и президентской кампании 2008 года. Так и говорили: «У нас к вам претензий нет, но зато у нас есть приказ. Вот выборы закончатся, вы все выйдете на свободу». Так и получилось.

— В чем все же мотивы действий школьного руководства? Неприязнь к вашей политической биографии?

— Нет, я не вижу тут никаких политических мотивов. Это просто страх. Они же мне без конца говорили эти два месяца: «А вдруг проверка?»

Сейчас идет процесс объединения школ. Рядом стоящие школы объединяются в комплексы. Моя родная школа № 304 объединяется с кадетской школой и школой № 1220. Последняя школа входит в тридцатку лучших школ Москвы, и объединение строится вокруг нее. Происходит реорганизация, документы проверяются надзорными органами. И руководство испугалось.

Посмотрели: «Ой, проверки. Да ну его к черту!» Директор посмотрела на ситуацию, подумала о том, что есть два варианта: оставить меня или уволить. Какой самый простой? Уволить, конечно же. Если надо будет, восстановим по суду. А если оставлять, тогда нужно будет бороться за человека, доказывать, что человек имеет право работать. Но человек системы ведь не хочет бороться за кого-то. Он борется только за себя.

util