29 Декабря 2014, 09:00

Олег Навальный: «Каждый — следователи, прокуроры, судья — мог бы развалить это дело на своем уровне, сказав: „Я в этом участвовать не буду&ld

Олег Навальный. Фото: Евгений Фельдман

Брат Алексея Навального, ожидающий вместе с ним приговора по делу «Ив Роше», рассказывает Зое Световой о единственной краже в своей жизни, почте как модели России в миниатюре и операторе Федорчуке, от которого на самом деле зависит всё

— Последние полгода, что идет судебный процесс по делу «Ив Роше», мы наблюдаем, как вы и Алексей держитесь на суде: доказываете свою невиновность, не отчаиваетесь, поддерживаете друг друга. Это родители научили вас такой стойкости и солидарности?

— Никак нас специально не воспитывали. На мой взгляд, родители наши чрезмерно честные. В 1990-х годах можно было вести себя немножко по-другому. Ведь тогда мало кто вел бизнес честно. А они иначе не могли. Например, мама работала главным экономистом на большой фабрике — комбинате по лозоплетению и деревообработке. Там был цех лозоплетения. Тогда фабрика была в долгах, можно было ее взять себе, долги бы списали, и никто бы слова не сказал. Но родители поступили иначе: они поднакопили денег, выкупили деревенский клуб и организовали там производство. То есть сделали не совсем эффективно с точки зрения реалий, но зато кристально честно. И вот теперь у них Кобяковская фабрика по лозоплетению.
Я не сказал бы, чтобы родители нам что-то специально говорили, каким-то образом специально нас воспитывали, но воспитали так, как воспитали.

Я понял, что воровство — это плохо, когда один раз в жизни меня отец отлупил ремнем за воровство вкладышей. Помните, были вкладыши в жвачках? Я у одноклассницы в «составе преступной группы из трех человек» украл альбом с такими вкладышами. И потом отец отлупил меня ремнем. Это было один раз в жизни, и с тех пор я ничего не крал.

— Какие у вас в детстве были отношения с Алексеем?

— Он старше меня на семь лет. Разные были отношения. Были и сложные, в какой-то период времени он гонял меня и прессовал, а с тех пор, как я поступил в институт — у нас очень дружеские и теплые отношения. Сейчас мы с ним гораздо чаще видимся, чем в последние годы, потому что раньше у него не было времени, и я был очень занят. А сейчас мы проводим вместе время, общаемся, смеемся. Я своего брата люблю.

— В разных интервью вы так интересно рассказываете о своей работе в «Почте России», что создается впечатление, что вы эту работу очень любили. Это так?

— Мне очень нравилось там работать. У меня образование: финансы и кредит. Я закончил финансовую академию при правительстве РФ, сейчас это Финансовый университет.

В какой-то момент я понял, что не хочу идти работать ни в банк, ни в кредитную организацию, потому что они сильно зарегулированы, и это такой бизнес с многолетней-многолетней историей, и там любые подвижки маловероятны, никакого развития там не будет. На мой взгляд, это все «пляска» вокруг одного и того же.

Вот я и пошел на собеседование в «Почту России». Я представлял, что «Почта» — это отделение связи около дома. А попал в здоровый сортировочный центр на Казанском вокзале, самый большой в Восточной Европе. Конечно, после развала Союза он с точки зрения логистического здания является каким-то тупиковым, потому что там срезали все эти вертикальные системы подъема посылок, но все равно это очень технологичное предприятие, где работает полторы тысячи человек. Внизу грузятся вагоны, машины грузятся. Меня все это очень увлекло.

Вообще, в «Почте» очень много людей, которые там по 20 лет работают и каждый день что-то новое узнают.

Это в принципе такая миниатюрная модель России, ведь все основные коммуникации проходят через «Почту России». Там вообще все как в стране. С моей стороны, это вообще была такая амбициозная задача — прийти в «Почту» и попытаться сделать что-то новое. И потом, нужно понимать, что сама «Почта России» как предприятие образовалась в 2003 году.

А я пришел туда в 2005-м, когда это было совсем молодое предприятие, там был новый коллектив, стояли гигантские задачи. И мы очень много чего сделали, поэтому это было очень интересно.

— Почему вы с Алексеем решили создать компанию «Главподписка»?

— Мы хотели собирать подписные тиражи через терминалы экспресс-оплаты, через интернет. Вскоре от этой идеи мы отказались, потому что как бы круто ты не собирал деньги на подписку, почта доставляет подписные издания очень плохо. Мне, например, доставили лишь 30 % всех изданий, на которые я подписался. Понятно, что, если ты собираешь подписки, то ты сразу берешь все риски, и невозможно учесть риск того, что у тебя 70% тиража пропадет. Экономически это невыгодно. Поэтому мы эту тему заморозили. А когда у «Ив Роше» появилась потребность возить грузы, я предложил им услуги своей компании.

— То есть «Главподписка» стала другую роль выполнять  не подписки, а перевозок?

— Это просто компания. Она выполняла роль извлечения прибыли.

 Когда вы создали компанию вместе с братом, он уже занимался политикой ?

— У него тогда было движение «Да», «Комитет в защиту прав москвичей», он был в партии «Яблоко».

— Вы не думали, что заниматься бизнесом, будучи оппозиционным политиком, опасно?

— Почему мы зарегистрировали нашу компанию на офшоре? Тут несколько факторов. Первый фактор — политические риски, которые связаны с Алексеем, второй фактор — экономический риск, связанный с тем, как вообще у нас в стране организован бизнес: его ведь могут просто отнять, а когда у тебя офшор — отнять труднее.

И третий фактор: если бы вся эта идея с подпиской была реализована, то на каком-то этапе нашу компанию нужно было бы продавать или искать соинвесторов. Такая форма владения позволяла сделать это быстрее и легче.

Олег и Алексей Навальные. Фото: Никита Швецов / Andadolu Agency / AFP

— Как вы отнеслись к тому, что против вас завели уголовное дело?

— Подумал, что наконец-то возбудили дело. Мы в семье знали, что рано или поздно примутся и за нас, чтобы надавить на Алексея. Но никто не знал, в какой форме это будет. Думали, что либо родительскую фабрику будут проверять, либо меня будут прессовать — ведь я занимал должность в «Почте России», а «Почта» — это же корпорация зла. Поэтому очень легко меня было зацепить, ведь никто не будет разбираться, чем я в реальности там занимаюсь. Меня можно было обвинить в любой плохой услуге почты. Но начали по «Главподписке».

— Вы уже два года находитесь под подпиской о невыезде. Как с этим жить?

— Это очень утомляет. Я никуда не могу поехать, никуда не могу устроиться на работу. Не могу участвовать ни в каком бизнесе . Только консультирую.

— Как к переменам в вашей жизни относятся ваши друзья, коллеги? Не перестали с вами общаться? Не испугались?

— Нет.

 Изменились ли за эти два года ваши политические взгляды?

— Я сторонник взглядов, которые высказывает мой брат. Мы вмести росли, вместе формировались.

 Но раньше казалось, что вы от политики держитесь далеко.

— Я и сейчас от нее далеко. Я ведь не политик. Но отношение у меня ко всему тому, что происходит, не изменилось. Я поддерживаю Алексея в его борьбе. Кто-то это должен делать, и я очень рад, что это делает мой брат.

 Когда эта история так или иначе закончится, вы не сможете вернуться в «Почту России?»

— Мне уже и самому не хочется там работать, потому что нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Есть много других мест, где можно поработать.

— У вас есть какие-то другие проекты, которыми вам бы хотелось заняться?

— У меня всегда много мыслей. Но сейчас я от своих мыслей в отпуске. Сейчас уже стало полегче: известна дата приговора, и понятно, что после него будет. До этого было очень тяжело: было непонятно, сколько это все еще может продлиться — следователи то начинали нас быстро знакомить с делом, то подгоняли, то, наоборот, тянули, все это длилось несколько месяцев. А сейчас я рад, потому что понимаю: в январе каким-то образом все это разрешится.

— В своем последнем слове на суде вы сказали, что хотели, чтобы все они извинились перед вами, надели белые рубахи и ушли в монастырь. Кого вы имели в виду? Вы и правда считаете, что такое возможно?

— Конечно, возможно. Понятно, что это их работа: вести следствие, обвинять, судить. Но в каждой работе человек должен оставаться человеком. Работая в «Почте России», я понял одну простую вещь, у нас даже была такая поговорка: все решает оператор Федорчук.

Есть оператор, и какая бы ни была политическая воля, если он захочет пойти на перекур и не выгружать посылки, он уйдет на перекур и не будет выгружать посылки.

А если захочет выгрузить посылки быстро, он и выгрузит быстро. Вот эта группа: следователи, прокуроры, судья — они своими действиями могли сделать все это невозможным. Они могли это дело развалить на своем уровне. Или сказать: «Я в этом участвовать не буду, стряпайте еще одно дело сами». Но на каждого из них надавили, напугали, им что-то пообещали .

— Если бы они последовали вашему совету, то больше не работали бы на своих местах.

— Ну и что же, мне теперь надо их пожалеть? Я считаю, что как бы они ни боялись режима, и какой бы он злой ни был, все в их руках. Ну, хорошо, вот есть режим, но вот есть Алексей — мой брат. Он же этого режима не боится! Выступает за свои интересы, за интересы остальных людей. От них ничего такого никто не требует, от них не требуют лезть на трибуну и проводить несанкционированный митинг. Они лишь должны были правильно сделать свою работу. Помимо того, что на них давят их руководители, у них ведь всё написано, как они должны работать. Если бы они поступали по своим должностным инструкциям, они бы это дело закрыли. Потому что в нем нет ни состава преступления, нет потерпевшего — все эти суммы, которые рассчитаны, они рассчитаны непонятно как. Просто этого дела — нет. Там просто 127 томов накладных и ничего больше.

— Нет ни уголовного дела, но и нет и состава для гражданского-арбитражного процесса. Ведь так?

— Да, есть иск от МПК (Многопрофильная процессинговая компания. — Открытая Россия). Причем МПК говорит, что они сами этот ущерб не рассчитывали, его насчитали следователи, причем абсолютно непонятным для нас образом. Они просто взяли сумму, которую получила «Главподписка» от МПК и взяли наши перечисления ряду контрагентов. Почему выбрали этих контрагентов? Почему за эти услуги? Мы отправляли много грузов и возили не только для МПК и не только для «Ив Роше», но и другим клиентам тоже. Но ведь по проводкам не видно, чей груз. А следователи просто взяли две цифры и разницу и говорят: «Вот он, ущерб». Но я абсолютно точно знаю, что, если с такими документами придешь в арбитраж, то тебя там никто слушать не будет: ты просто пришел с двумя выписками, и получается, что вся прибыль компании — это твоя упущенная выгода. И это очень странно.

— Это дело называют делом «Ив Роше», а МПК редко упоминают, почему так?

— Потому что они появились потом, и сумма ущерба там меньше. Директор этой компании говорит, что он сам ущерб не оценивал, и во всем опирается на слова следователя. Вот следователь пришел, сказал, что был ущерб, и поэтому компания обратилась в суд, чтобы суд разъяснил — такова их позиция.

— Административно-финансовый директор «Ив Роше» Кристиан Мельник на суде сказал, что ваша компания никакого ущерба «Ив Роше» не нанесла, ведь так?

— Да, более того, он сказал, что, если бы пришлось еще раз заключать договор с «Главподпиской», он бы его заключил.

— Почему же все-таки «Ив Роше» не признала ущерба, ведь следствие от них этого хотело?

— Потому что ущерба не было. Если бы они сказали, что ущерб есть, им бы пришлось подавать иск и обосновывать его. А как бы они обосновали то, чего нет?

— Тогда за что же прокуроры попросили у суда посадить Алексея на 10 лет, а вас — на 8 лет?

— Мы и не понимаем.

— Алексей говорит, что вы заложник, но получается, что и он заложник: он сам пострадал от вашего бизнеса, ведь он им никак не занимался.

— В деле есть всего три эпизода, где упоминается Алексей. Он был учредителем иностранной компании, которая владеет «Главподпиской», но потом передал мне свою долю. Второй эпизод — нас видели вместе, когда мы оформляли сделку с юристами по созданию компании. Третий — я пересылал ему подписать доверенность для директора «Главподписки» Запрудского. И все.

— А кто тогда из вас двоих  организатор преступной группы?

— Я вообще не очень понимаю их логику. Весь этот суд носит такой сюрный характер, и они настолько далеки от норм УПК и всего остального, что можно просто расслабиться и не думать об этом.

 Почему судья так долго будет писать приговор?

— Я думаю, ей еще не сказали, какой вариант выбрать. У них, наверное, есть два или три варианта приговора. И решение еще не принято. Как у нас это обычно бывает в стране, решение принимают в последний момент.

 В одном из интервью вы сказали, что уверены: весь срок сидеть не будете.

— Да, я готов еще раз это повторить: ведь этот режим должен когда-нибудь кончиться.

— Тюрьма, лагерь  это для вас трагедия?

— Конечно, я не хочу садиться в тюрьму. Но в данном случае не я делаю выбор.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Сбой в системе Femida: Мария Эйсмонт о деле «Ив Роше»

Чем известна судья Елена Коробченко, которая 15.01.15 огласит приговор братьям Навальным

Последнее слово Олега и Алексея Навальных; видео

util