31 Декабря 2014, 09:00

Как встречали Новый год в Бутырке 35 лет назад

Йожеф Рипль-Ронаи. «Рождество», 1920 год

Валерий Абрамкин (1946–2013) — диссидент и правозащитник, редактор журнала «Поиски», выходившего в 1978–1980 годы. В конце 70-х — начале 80-х отсидел 6 лет в колониях общего и строгого режима. До приговора почти год находился в Бутырке, откуда писал и передавал жене письма, цикл которых сам называл «Бутырские лоскутки». Открытая Россия публикует «новогодний лоскуток» диссидента, расшифрованный его дочерью Катей Абрамкиной.

За несколько дней до конца декабря наш старший мудрый брат Борис [один из сокамерников. — Открытая Россия] обратился к нам с проникновенной торжественной речью.

— Друзья мои, — говорит Борис, — я понимаю, что наше положение более чем печально. Через несколько дней придет святой, самый веселый и всеми нами любимый праздник. Я должен с грустью констатировать, что никому из нас не увидеть ни одного близкого и родного лица, если, конечно, не рассчитывать на какую-нибудь сверхобъемлющую и сверхоперативную амнистию. Нам не получить весточки из дому, не отправить ни одного праздничного поздравления. Что ж, так сложились наши судьбы, что я вам хочу предложить: давайте не будем перегружать наши, и без того переломленные черной печалью, сердца, грустью и отчаянием... Я произвел ревизию наших запасов, прикинул, чем можно порадовать наши отвыкшие от вольных излишеств желудки. Это, конечно, не праздничный ужин в «Арагви», но стол наш не останется в этот день пустым. Я призываю вас оставить хоть на один день свои беды, устроить, в пределах возможного, конечно, веселую попойку и ровно в полночь сдвинуть наши «бокалы». И пусть никто за нашим праздничным столом не увидит печали в глазах соседа...

Трогательной и убедительной была эта речь, и титаническими наши усилия в попытке сделать все так, как сказал Борис. Но почти никто из нас не имел нужного опыта и не представлял себе, насколько наивна и не решаема подобная задача здесь, в следственном изоляторе.

Наступило 31 декабря. С утра мы вовсю старались способствовать созданию той самой атмосферы приподнятой праздничности, о которой говорил Борис. Потом шли розыгрыши, дружеские подначки, веселые истории из собственной жизни, где-нибудь прочитанные или слышанные. Борис, как крупный специалист, около часа священнодействовал над приготовлением Божественной влаги. В кипяток под таинственные заклинания сыпались тонко нарезанные ломтики яблок, конфеты, какие-то пряности и... мед (Бог знает откуда и как все это здесь оказалось).

Выдержанный при определенной температуре напиток вскоре был водружен в межрамное пространство, на холодок.

Но чем неотвратимее подкатывал вечер, тем быстрее шла на убыль волна бодрости и уверенности в сохранении и дальше этого спасительного состояния веселого забвения. Хохмы не спасали, а шутки и остроты шли мимо цели. И наступил момент, когда всё с такой отчаянностью и решительностью выстроенной рассыпалось тягостным безмолвием, и мы притихли на шконках, уткнулись в потолок. Не спасало радио, неторопливо отсчитывающее: шесть часов вечера, семь... нетрудно было догадаться, куда мы ушли...

Вольный лесной запах нового года, запах хвои с легким привкусом мандариновых корочек. Уже убранная с такой старательностью и любовью елка. А среди блестящих, завораживающих разноцветьем украшений притаились, не привлекая торопливого внимания пестротой и воздушностью, старомодные, но дорогие памяти игрушки нашего детства...

Умоляющие детские глаза — и вот уже на минуточку отставленные хлопоты в ожидании гостей или сборы под шорох подготовленных заботливыми женскими руками праздничных нарядов, — гасится свет и радостно вздрагивают разноцветные огоньки, отражаются в оконном стекле и весело подмигивают таким же беззаботным отблеском в окнах дома напротив...

Перекладываются поближе таинственные свертки, содержимое которых с трогательно неподдельным изумлением будет обнаружено на утро под детской подушкой... Телефонные звонки, последние переговоры, поздравления, телеграммы... Волшебное преображение беспорядочного завала лакомств, бутылок, посуды в яркую потрясающую аппетитной гармоничностью картину еще не тронутого застолья... Да, да и цветы. Цветы, музыка... Господи, можно ведь с точностью до минуты угадывать, кто и что из твоих сейчас делает... И все в памяти твои новогодние празднества, от радостно-томительного детства с его непринужденной беспристрастной верой в реальность сказочно-волшебного, до поры, когда ты сам становишься добрым мудрым волшебником, выстраивающим светлую сказку для детей, — вдруг смешиваются в твоем воображении, и ты сам уже не знаешь, начинаешь путать, что и когда было и кем сам ты сейчас откроешься в этой счастливой суматохе.

От света тюремной лампы не спасают прикрытые веки. Смущенно кашляет Борис. Переглядываемся и без слов понимаем друг друга. Нет, Борис, ничего не выйдет, и не спрятать нам от своей памяти, не снять хотя бы на один вечер груза тревоги, не уйти от себя...

С восьми вечера начинают бесноваться вертухаи и врываются в камеры, и проверяют, не спрятано ли чего запретного по случаю праздника, и предупреждают о том, что будет в случае беспорядков, и грозят наказать дежурного за веселую по детски простую новогоднюю картинку на деревянной доске стола, над которой вчера весь вечер трудился Тахир, и забирают чайник. А Володя, единственный среди нас «отпраздновавший» уже один «новый год» в Бутырке, грустно признается, что ничего с полуночным застольем у нас не выйдет, что будут они с отбоя бегать, орать и грозиться, пока не успокоят всех по шконкам.

Мы молча раскладываем все приготовленное заранее на стол. До отбоя чуть меньше часа. Вот и все время, когда можно посидеть за — язык не повернется сказать — праздничным ужином. Каждому достается по яблоку, две 3-х копеечных булочки (выданные по случаю «праздника» тюремным начальством), немного сыра, колбасы, по 4 карамельных конфеты, открытая пачка Явы и три (как раз по числу курящих) американские сигареты (задолго отложенных Борисом к новому году) и.. по полной кружке Божественной влаги.

Значит пора, ребята! И не вспоминая о торжественных планах, мы просто провозглашаем тост: За то, чтоб поменьше выпадало нам таких праздников, за то, чтоб обходила стороной беда тех, кто нам близок и дорог, за то, чтоб любимые наши вспомнили сегодня о нас одним тостом (не более чем одним в праздничном застолье), за то, чтоб когда-нибудь встретиться нам всем вместе на новый год, только не в лагере и не здесь, а если и здесь — лишь при одном условии — на развалинах, на развалинах Бутырки... на развалинах Бутырки! Мы пьем и ставим пустые кружки на стол. Ах, подозрительно блестят наши глаза. Нет, нет, только не подумайте... Просто слишком крепким оказался напиток, приготовленный Борисом.

31 дек. 1979 г. Бутырка. Камера 290

util