4 Февраля 2015, 17:20

Конец политкорректности: почему в Освенциме не было перевода на русский

В день памяти 70-летия освобождения концлагеря Аушвиц языковой вопрос расстроил 87-летнего бывшего узника со Смоленщины Евгения Ковалёва (№ 149568), о чём тот рассказал Открытой России. Журналист Польского общественного радио комментирует рассказ бывшего узника.

«Суха, суха, суха...», — пересказывал герой, видимо, окружающую его формулу польской любезности «słucham», которую употребляют, не расслышав или не понимая просьбу. «По-русски никто не говорит, перевода нет никакого. Как будто мы не существуем, русские-то», — сетовал Евгений Филиппович.

Проблема в том, что Евгений Ковалев не понял происходящего в Аушвице, а организаторы мероприятия не могут понять его боль.

Сейчас это польский и английский, а вот два года назад — только польский и русский

Скажу откровенно — я сначала и не поверил, что не было перевода на русский язык. Нет, не потому, что русскоязычные узники составляли какую-то значимую часть присутствующих на церемонии 27 января в Освенциме: среди трёхсот бывших заключённых преимущество было у евреев, живущих ныне в западных странах. Просто к российским делегациям в Польше давно относились с особой осторожностью: с ними пытались поменьше конфликтовать, чтобы не соответствовать сложившемуся уже стереотипу об «изысканной польской русофобии».

— В этом году перевод был только на польский и английский языки, — говорит мне мой коллега, журналист, много лет освещающий торжества в Аушвице. — А вот два года назад — только польский и русский, кстати. Знаешь, почему? С самого начала был принят принцип переводить только на те языки, которые являются официальными. В этом году — это польский и английский.

Церемонию для более полусотни иностранных делегаций, что важно подчеркнуть, организовал музей «Аушвиц—Биркенау», а не польский МИД или Канцелярия президента; музей давно проводит торжества, просто в этом году уровень внимания к ним был огромным. Первая фраза ведущего на церемонии в Освенциме началась со слов: «Хочу поприветствовать бывших узников и уцелевших во время Холокоста», после чего он отдельно вспомнил о представителях еврейских и цыганских общин; об официальных гостях или гражданах СССР — ни слова. После выступил президент Польши Бронислав Коморовский, патронирующий мероприятие, — он отдельно выделил еще и «советских военнопленных». Глава Польши цитировал только еврейских писателей и Иоанна Павла ІІ. Позже польского президента расхвалят израильские публицисты: «Haaretz» напишет о «запоздалом признании», ведь «наконец-то в речи президента Польши прозвучали слова о том, что подавляющее большинство жертв были евреями». Издание вообще порадуется бытовым вещам — мол, уцелевшие от Холокоста не замерзли на январской церемонии, как в прошлые годы.

Музею важно было подчеркнуть именно еврейскую составляющую прошлого: не только потому, что больше половины жертв концлагеря составляли евреи из европейских стран. Развеять миф о польском антисемитизме для поляков не менее важно, чем миф о собственной русофобии.

Смотреть трезво?

Хотя часть моих друзей-поляков подошла к истории с переводом на русский с большой долей сочувствия, многие удивили категоричностью. Журналист, наслушавшийся в Освенциме критики Сергея Иванова в сторону польских властей, просмотрев историю Евгения Филипповича, заключает: «Темы здесь нет. Материал — это чистейшая русская пропаганда».

— Не только русские узники не знают английского языка, что делать, например, с венгерскими? — спрашивает Лукаш, историк по образованию, бывавший на нескольких официальных мероприятиях в Освенциме. — В любом случае, десять лет назад никто из России не возмутился. Да ведь это и общая практика, в Москве парады также не переводят, а русский знают, к сожалению, немногие.

— Ты представь, что у нас было более полусотни делегаций, которыми занимались несколько десятков человек. С учетом этого, торжества организованы достаточно удачно, — акцентирует Яцек, сотрудничающий с музеем «Аушвиц—Биркенау» и знающий закулисье мероприятия.

— Это болезнь со времён СССР, когда «мы были частью великой империи», — добавляет Александр, историк. — Короче, пора обывателям забыть о позиции «нас все хотят» и начать смотреть на себя трезво.

В течение последнего десятилетия польское общество уже пыталось пересмотреть свое отношение к России и россиянам. К поступкам простых поляков, которые в соцсетях собирали акции 9 мая у могил советских солдат, принося цветы и лампады, добавилась политика правящей ныне партии «Гражданская платформа»: та объявила курс на новый виток отношений с Россией, не отягощенный стереотипами прошлого. Поляки пытались себя уверить, что нынешняя Россия — это не старый СССР, а современная соседка. Беда в том, что из Москвы поступили сигналы, убеждающие как раз в обратном.

Политкорректности больше нет

Фундамент доверия к России, который поляки начали строить, — это была, наверное, ипотека под большой процент. Не так давно проблемы с погашением этого кредита были у нынешнего главы Совета Европейского союза Дональда Туска. Будучи польским премьер-министром, он сделал немало положительных заявлений о России, за что в демотиваторах оппозиционных сайтов до сих пор фигурирует не иначе как «русский агент» или «русский прихвостень». Тот, кто знаком лишь с европейской частью карьеры Туска, вряд ли поверит, что в 2008 году «Gazeta.ru» писала о нём: «наш человек в Варшаве», на что тот отшутился: «а Владимир Путин — это наш человек в Москве».

Так же сложно мне было поверить в категоричность своих собеседников, которые ранее — я уверен — подходили бы менее эмоционально к теме перевода церемонии в Освенциме на русский. К слову, наиболее раздраженно на историю Евгения Филипповича реагировали как раз те, кто каким-либо образом был связан с торжествами.

До недавних времен в отношении россиян в Восточной Европе была принята негласная политкорректность. Года полтора назад в обыденной и ненаучной дискуссии с русскими хорошим тоном для поляка считалось промолчать. Ныне многих поляков поражает официальная пропаганда из Москвы, циничная и примитивная, которая в Варшаве, например, транслируется одной из частных радиостанций. Следствие — не только восприятие истории Ковалёва, как нарочитых козней российской пропагандистской машины, но и отказ от присутствовавшего ранее особого отношения к российским делегациям. Они стали «одними из», и вопрос не в кознях «польской русофобии»: просто одна из сторон отказалась платить проценты по кредиту доверия.

util