7 Февраля 2015, 15:14

Дмитрий Довгий после 6,5 лет колонии: «Я не стану отказываться от встречи с Бастрыкиным»

Дмитрий Довгий. Фото: nsnk.ru

20 января условно-досрочно вышел из колонии экс-начальник Главного следственного управления СК РФ Дмитрий Довгий, осужденный за взятку и превышение должностных полномочий на 9 лет. Довгий рассказал Открытой России о том, как он хотел отменить арест Василию Алексаняну, зачем нужно заставить судей писать приговоры от руки, как он помогал в колонии другим осужденным и поделился своими философскими взглядами.

— Когда вы были начальником Главного следственного управления Следственного комитета РФ, в вашем ведении находилось уголовное дело Василия Алексаняна. Правда ли, что вы собирались изменить ему меру пресечения и отпустить его из-под стражи под залог?

— Когда 7 сентября 2007 года был образован Следственный комитет России, по делу Алексаняна уже было закончено предварительное следствие. Началось ознакомление с материалами уголовного дела. Я как руководитель Главного следственного управления дал следователю Логинову, который вел это дело, согласие о решении вопроса о мере пресечения в отношении Алексаняна. В октябре 2007 года к нам поступила копия решения Европейского суда по правам человека в отношении Алексаняна. Там говорилось, что его содержание под стражей незаконно в связи с тяжелой стадией его болезни. Кроме того, следователь мне докладывал, что Алексанян из-за своего тяжелого состояния здоровья может знакомиться только с ограниченным количеством материалов своего уголовного дела, и о том, что к нему поступило ходатайство адвоката об освобождении Алексаняна под залог.

Следователь с моего согласия обратился в Басманный суд. Представители Генпрокуратуры сначала также были согласны с нашим решением. Суд отказал в изменении меры пресечения. Мне позвонила председатель Басманного суда — судья Солопова. Она сказала, что суды не должны принимать такие решения, что мы сами вправе изменить меру пресечения на залог. Я ей ответил, что она неправильно толкует закон, что это — чисто прерогатива суда. Если я превышу свои полномочия, то в действиях следователя и в моих будет усматриваться состав 268 статьи УПК («превышение должностных полномочий»). Потом выяснились подробности:

оказалось, что в суде прокуратура отказалась поддерживать ходатайство, а со слов следователя мне стало известно, что прокуратура была согласна на изменение меры пресечения на залог, но только в том случае, если Алексанян даст признательные показания в отношении себя и других фигурантов этого дела.

Василий Алексанян, 2008 год. Фото: Александр Неменов / AFP

Срок содержания под стражей Алексаняна истекал, и мы должны были принять какое-то решение. Поскольку суды нам отказали в изменении меры пресечения на залог, следователь вынес новое постановление о продлении срока стражи, я его согласовал, направили в Басманный суд — и арест Алексаняну продлили.

Я же считал, что Алексаняна можно было выпустить под залог. Это был мой первый конфликт с Александром Ивановичем Бастрыкиным. Выступая в суде по моему делу, он, кстати, говорил, что первый раз был недоволен мной по работе, когда я согласовал решение следователя Логинова об изменении меры пресечения Алексаняну на денежный залог.

— Возбуждение против вас уголовного дела и арест в 2008 году был одним из первых арестов следователя такого высокого ранга в России. Как вы сами отнеслись к тому, что теперь не вы решаете вопрос о мере пресечения, а его решают в отношении вас?

— Когда я сам оказался в клетке в Басманном суде, то к судьям относился положительно и думал, что они во всем разберутся. Мой адвокат считал, что я идеалист. А я думал, что на стадии Басманного суда разберутся.

Но судья Елена Ярлыкова, которая выносила решение о моем аресте, не разобралась. Потом я верил Московскому городскому суду, думал: там уж точно разберутся. Но там следующие решения в отношении меня были проштампованы. Поэтому я считаю, что очень правильно, что в среде осужденных Мосгорсуд называют «Мосгорштампом». Более того, были прямо курьезные ситуации: во время заседаний по рассмотрению моих кассационных жалоб на меру пресечения судьи просто спали, никого и ничего не слушали.

Было понятно, что решение ими вынесено еще до начала судебного заседания.

Когда в Московском городском суде судья Дмитрий Фомин стал рассматривать мое дело по существу, он был вежлив и внимателен. Я рассчитывал, что он разберется. Но по мере представления прокурором доказательств, когда судья стал отказывать во всех ходатайствах со стороны защиты и удовлетворять все ходатайства со стороны прокуратуры, отказывал нам в приобщении к делу тех доказательств, которые имели отношение к делу, и в то же время приобщал доказательства, которые не имели никакого отношения к делу, стало понятно, что судья Фомин находится на стороне обвинения.

А спустя несколько месяцев после провозглашения в отношении меня приговора судья Фомин занял должность заместителя председателя Московского городского суда. Следователи, которые расследовали мое дело, которые за год до этого были младшими советниками юстиции, после вынесенного мне приговора досрочно получили классные чины старших советников юстиции. Такой же классный чин получила и прокурор Мария Семененко, которая поддерживала обвинение по моему делу.

— Оказавшись в шкуре обвиняемого, потом осужденного, на какие недостатки в работе судей вы обратили внимание как бывший судья (в 1991–1997 годах Дмитрий Довгий работал народным судьей Пушкинского и Приморского районных судов Санкт-Петербурга. — Открытая Россия)?

— Для начала я бы хотел сказать о положительном. Из тех дел, которые я читал, находясь в заключении, я достаточно много видел дел из дальних регионов, из отдаленных судов, где эти дела были рассмотрены. По протоколам судебных заседаний и по приговорам, которые я мог изучить, видно, что дела, как правило, рассмотрены полно, всесторонне и объективно. Речь о делах, которые являются рядовыми, не имеют большой общественной значимости. Что меня удивляет, в других регионах судьи гораздо грамотнее, толковее, справедливее и объективнее судей московских. Они читают законодательство, они руководствуются заседаниями пленумов. В этом плане я с очень хорошей стороны могу отметить Верховный суд Республики Мордовия, который пишет очень грамотно и постановления, и приговоры, очень объективно относится к рассмотрению как уголовных дел, так и материалов, например, по условно-досрочному освобождению, — то есть аргументированно.

Здание Верховного суда республики Мордовия. Фото: a.shemetov2010

Какие недостатки? Судьи разучились сами писать приговоры. Тут большой вред принесла компьютерная техника. Когда я работал судьей, судьи писали приговор либо от руки, чем занимался я, — перьевой ручкой, — либо печатали приговор на машинке. То есть тогда у судьи не было соблазна запихать дискету либо флешку в компьютер и полностью перепечатать в приговор текст обвинительного заключения, единственное — несколько подрихтовав его. Причем оставив приговор с теми же — как грамматическими, так и орфографическими — ошибками. Это мы часто видим не только по рядовым каким-то делам, но и по общественно значимым делам, которые гремят на всю страну. Конечно, такое недопустимо, и я считаю, что нужно подобный подход запретить.

—Как это можно запретить?

— Принять решение о том, что приговор должен быть изготовлен без использования компьютерной техники, от руки, например, — чтобы можно было идентифицировать данного судью.

— Ваше предложение довольно фантастично: писать приговоры от руки нереально.

— Вполне реально. Ведь дел у судей больше не стало. Сейчас больше судей, нагрузка судей меньше, чем была раньше.

Нужно научить судью работать творчески и мыслить. А сейчас, как правило, негатив в работе судей я вижу в том, что мыслить никто не хочет. Причем я не думаю, что по большинству дел или по каждому делу кто-то давит на судью, кто-то дает судьям какие-то указания, — судьи сами привыкли, что следствие всегда право. Ведь у многих судей сложилось мнение, — впрочем, так же, как и у прокурорских работников: «Если человек попал в тюрьму, значит, это не просто так, значит, там ему и место». Поэтому и существует обвинительный уклон, который, видно, сидит в генах. Особенно у тех людей, которые работают на подобных должностях. Конечно, от этого надо избавляться.

— Вы сидели в «VIP-тюрьме» — в СИЗО 99/1. Там в разное время были Владимир Барсуков-Кумарин, Сергей Магнитский, Алексей Френкель, Михаил Ходорковский. Что это за тюрьма?

— Это режимный изолятор. Там соблюдаются права заключенных, там вежливый персонал. В этом плане у меня каких-то претензий к сотрудникам изолятора не было. Единственное, что они нарушали — это раздельное содержание заключенных по разным статьям (статья 33 «Закона о содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых». — Открытая Россия). Они меня содержали вместе с людьми, в отношении которых приговоры вступили в законную силу, а я еще не был осужден. Это были люди, осужденные за множественные убийства.

— Почему вас помещали к таким осужденным?

— Я предполагаю, что это была попытка оказать на меня психологическое давление.

— Какого рода давление на вас оказывалось?

— Физического и психологического давления эти люди на меня не оказывали, не знаю уж, почему. Мне с ними сидеть было вполне комфортно. Надо сказать, что эти осужденные с тяжкими статьями оказали мне в тот момент определенную моральную поддержку: когда человек попадает с воли в тюрьму, у него происходит определенный душевный перелом.

— То есть тем людям, которые хотели оказать на вас психологическое давление, это не удалось?

— Да, не удалось. Наоборот, я больше закалился.

— Считается, что тюремный опыт — это потерянные годы, сломанная жизнь. Вы с этим согласны?

— Я считаю, что любой жизненный опыт для нормального человека является положительным, ведь все явления в нашей жизни не могут быть только с одним вектором направленности. То есть в каждом явлении, в каждом действии есть и положительное, и отрицательное. Я считаю, что тот опыт, который я приобрел в местах лишения свободы, для меня более положительный, нежели отрицательный. Для меня это был необычный опыт.

— Получается, что вы прожили несколько жизней?

— Да, я работал следователем, работал в милиции, судьей много лет, работал чиновником в Министерстве юстиции, работал в Следственном комитете. Теперь я посмотрел с другой стороны на ту же деятельность. Единственное, кем я никогда не работал, — адвокатом. Официально. Но и то: находясь в колонии, я оказывал юридическую помощь осужденным по другим делам, я практически выполнял адвокатские функции, потому что составлял осужденным жалобы по их делам. Достаточно большой процент жалоб, мной написанных, удовлетворялся судами — в основном судами Мордовии.

— То есть вы стали адвокатом осужденных?

— Да, я читал дела. Я видел, где действительно есть судебные ошибки, а где вынесено справедливое судебное решение. Я соглашался почитать дела у всех, кто ко мне обращался, и при изучении дел я говорил, буду ли я писать жалобу или нет. То есть консультировал, имеются ли какие-то законные основания для того, чтобы писать жалобу. Некоторые заключенные говорили мне: «Напиши хоть о чем-нибудь!» Но я профанацией никогда не занимался, поэтому я отказывался писать жалобу, когда не видел каких-то серьезных нарушений в деле.

— По вашим оценкам, сколько среди тех, с кем вы сталкивались за эти шесть с половиной лет, невиновных?

— Судебные ошибки, к сожалению, у нас допускаются очень часто в той или иной мере: это не значит, что все эти люди невиновны. Большинство людей виновны, но либо превышена квалификация статей, либо вменены дополнительно отягчающие обстоятельства, которые реально не доказаны, либо не учтены смягчающие обстоятельства, которые у людей реально присутствуют и которые предусмотрены Уголовным кодексом. У нас трудно пробиваемая судебная система: ты можешь писать сколько угодно жалоб, а суды делают вид, что не замечают этих нарушений.

Дмитрий Довгий. Фото: Вера Челищева / «Новая газета»

Когда я выявлял эти нарушения на стадии судебного надзора, то есть на стадии обжалования в Верховном суде, для меня было удивительно, что из Верховного суда приходили шаблонные ответы, что все якобы рассмотрено правильно в судах нижестоящих инстанций. Я сторонник выполнения закона на всех стадиях уголовного процесса, и если, согласно постановлению пленума Верховного суда, положено давать развернутые и мотивированные ответы, то они должны были быть. Но люди получали немотивированные ответы из Верховного суда.

— А ваше дело — тоже судебная ошибка? Или это пример фальсификации?

— Мое дело  это верх цинизма в области судебных ошибок. Но мое дело политизировано самой правоохранительной системой.

— Кроме вашего случая, когда в угоду политическим интересам или интересам сильных мира сего фабрикуется уголовное дело, существует много других подобных дел. Вы согласны, что существует большой поток таких дел?

— Конечно согласен.

— Вы не жалеете, что пошли на конфликт с руководством Следственного комитета, что написали письмо президенту Путину, дали интервью Александру Хинштейну, где говорили, что СК стал чуть ли не филиалом ФСБ? И, по сути, из-за этого провели шесть с половиной лет за решеткой.

— Я говорил о том, что оперативные материалы по уголовным делам принимаются без должной проверки следственным путем. Принимаются за объективную истину, а так быть не должно.

Я ни о чем не жалею, потому что если бы тогда я не отстаивал правоту своей позиции, то у меня случился бы внутренний конфликт с самим собой. Я бы тогда сломался как человек — если бы я продолжал такую деятельность. Я думаю, что тогда поступил правильно. Я выступал за правильное рассмотрение дел, — я просто по-другому не мог поступить в такой ситуации.

— Были ли среди ваших друзей и коллег люди, которые, когда против вас было заведено уголовное дело и вы были осуждены, испугались с вами общаться?

— Среди людей, которых я считал друзьями, к счастью, никто от мня не отвернулся, хотя среди них много действующих сотрудников различных правоохранительных органов. Среди тех, кто был просто знакомым и с кем я сталкивался по работе, были всякие, но нельзя же требовать от человека чего-то сверхъестественного. В условиях СИЗО я мог только писать письма, и, естественно, чтобы никого не подставлять, я старался минимизировать контакты. Контакты были только с самыми близкими людьми, которые хотели помочь моим родственникам в тот момент.

Потом, когда меня перевели в колонию-поселение, в пожарную часть, где установлен таксофон, где можно было звонить, очень много людей мне звонили и восстановили со мной приятельские связи. Многие помогали мне и моей семье.

— Что вы собираетесь делать после освобождения?

— Заниматься юридической деятельностью. Я себя считаю неплохим специалистом в области уголовного и процессуального права. Понятно, что, пока не снята судимость, я не могу работать адвокатом. Но я могу консультировать, я очень хорошо разобрался за эти годы в практике Европейского суда по правам человека, могу писать аргументированные жалобы со ссылкой на прецеденты Европейского суда.

Александр Бастрыкин и Юрий Чайка, 2011 год. Фото: Михаил Климентьев / AP / East News

— Планируете ли вы встретиться с Александром Бастрыкиным?

— Самому назначать такую встречу или просить о ней — такого намерения у меня нет. Но поскольку Ленинград — город маленький, и юридическая общественность так или иначе встречается на разных мероприятиях, я убежден в том, что такая встреча обязательно произойдет. Другое дело, что я инициировать ее, конечно, не буду.

Но отказываться от встречи, если она мне будет предложена, я тоже не стану.

— Какой вопрос вы бы хотели задать Бастрыкину?

— Я знаю: жизнь такая штука, что она всегда сводит именно тех людей, которые либо очень близки, либо разошлись и стали далеки. Поэтому, с философской точки зрения, я убежден, что жизнь нас опять столкнет друг с другом. А каким образом наши отношения будут развиваться — посмотрим. Я ни на кого не держу никакого зла. Поэтому жизнь все сама расставит на свои места.

util