7 March 2015, 11:26

«Вы правы, но вы понимаете, мы не могли принять другого решения»: интервью с директором «Перми-36»

Двойное ограждение территории бывшего лагеря, Пермь. Фото: Александр Агафонов / AP / East News

Виктор Шмыров, директор объявившей о самоликвидации АНО «Пермь-36» и один из создателей пермского Музея истории политических репрессий, — о том, что привело к закрытию нынешней экспозиции, в чем ее ценность и как можно помочь спасти коллекции

— Почему вы все-таки решили ликвидировать организацию?

— Одна из причин — чисто уставная. В уставе четко оговорено, где наша автономная некоммерческая организация может проводить свою деятельность — просветительскую и любую другую. Пункт второй, часть вторая устава гласит: «На территории музейно-мемориального комплекса „Пермь-36“, расположенного по адресу поселок Кучино» и так далее. Мы последний своей проект провели год назад, в марте 2014 года, и все, мы отлучены от этого места. Нам закрыт туда доступ, там другие люди, и мы не можем исполнять свою уставную деятельность.

— На основании чего вам закрыли туда доступ в марте 2014 года?

— Причиной стали конкретные действия министра культуры Пермского края господина Гладнева. В течение года он проявлял инициативы, а скорее, был просто механизмом исполнения этих инициатив, по созданию государственного учреждения и по оттеснению нашей организации от этой деятельности. Но поскольку в нашей организации весьма серьезные люди — Сергей Адамович (Ковалев. — Е.Л.), и знакомый вам, безусловно, Арсений Борисович Рогинский, Александр Даниэль, Алексей Симонов вообще у нас председатель правления, — это было непросто. Кроме того, поднялась огромная волна общественного негодования. На сайте одного из наших учредителей, пермского отделения общества «Мемориал», открытое письмо подписали 85 000 человек. В итоге власти края вынуждены были с нами разговаривать и договариваться. И мы договаривались, и были надежды, и весной еще 14-го года мы договорились до того, что директором государственного учреждения будет назначена исполнительный директор нашей огранизации (Татьяна Курсина. — Е.Л.). Она перейдет туда на работу и, естественно, уйдет от нас. Это было решение, принятое всеми, в том числе и правительством Пермского края, и оно состоялось. Но она проработала в этой должности два с половиной месяца, после чего она была с этой должности уволена господином Гладневым без объяснения причин. А в приватном разговоре он ей сказал: «Вы плохо отстаивали интересы государственного учреждения перед АНО». Вот что произошло. Уже в июне прошлого года мы поняли, что работать мы там не сможем. Мы общественная организация, некоммерческая, мы получаем финансирование на тех или иных условиях на реализацию каких-то программ. В прошлом году мы получили президентский грант на проведение форума «Пилорама», но когда там все было захвачено, ни о какой «Пилораме» речи, конечно, быть не могло, и мы все деньги вернули, в том числе государственные. Мы сказали людям: «Извините, мы не можем на территории музейного комплекса реализовать те проекты, о которых мы с вами договаривались».

— Что значит, что эта территория была захвачена? Вы не могли туда попасть, не могли туда проникнуть, чтобы провести этот фестиваль?

— Проникнуть и провести что-нибудь на захваченной территории достаточно сложно.

25 мая Татьяна Георгиевна Курсина была уволена с должности директора этого государственного учреждения, и тут же был назначен другой директор — госпожа Симакова, которая до того была заместителем министра культуры Пермского края. Она приехала туда, велела немедленно все освободить, дала 15 дней на то, чтобы вывезти все имущество организации, была сменена охрана, были сменены замки, то есть доступ перекрыт. Для этого есть все условия — это же лагерь, заборы, контрольно-пропускной пункт при входе. Там захвачено все наше имущество, кстати говоря: коллекция, экспонаты, библиотека, архивы, кроме того, наша оргтехника. И мы еще в июле заявили о том, что мы прекращаем деятельность на территории мемориального комплекса, но наше заявление повергло наших партнеров в какое-то понятное состояние. Дело в том, что «Пермь-36» рассматривалась в программе увековечивания памяти жертв политических репрессий, которая разрабатывается под эгидой Президентского совета по развитию гражданского общества и прав человека господина Михаила Александровича Федотова, в качестве одного из трех национальных музейно-мемориальных комплексов, и Михаил Александрович обратился к президенту: сначала на общем заседании, когда обсуждалась общая программа, он сказал, что вот, есть такой «Пермь-36» — комплекс, который уже готов войти в программу, но там происходят какие-то малоприятные вещи. Потом он встречался с президентом отдельно, передал ему письмо на нескольких страницах только о судьбе нашего музея, рассказывающее о том, что происходит с ним, и Владимир Владимирович поставил резолюцию: «Музей нужно сохранить», написал он. И нам стали предлагать новые переговоры. С осени прошлого года по конец февраля этого года мы находились в переговорном процессе, который то возобновлялся, то затухал. В конце января у нас в крае сменился руководитель администрации губернатора. Прежний был безусловно наш противник. Хотя он выпускник исторического факультета Пермского пединститута, где я в свое время был деканом, то есть человек, которого я когда-то учил. Он занял эту должность и превратился в крайнего противника нашего. В декабре, когда мы уже подписали соглашение, кажется, и создали совет по развитию музея, куда входили и представители органов власти Пермского края, и представители основной организации, руководитель администрации сделал заявление: «Будет или не будет участвовать в этом „Пермь-36“, музей будет. А если их требования будут для нас чрезмерными — скатертью дорога». Ну вот. А потом в конце января его освобождают от этой должности, и новый человек, которых исполняет обязанности, предлагает нам новый раунд переговоров, и на этих переговорах в конце января мы достигли возможного и устраивающего обе стороны компромисса. Это означало следующее: мы остаемся с властями в партнерских отношениях, в которых мы были 20 лет до того, начиная с 93-94-х годов.

Виктор Шмыров во время форума «Пилорама 2012». Фото: ej.ru

— Каким образом регулировались ваши партнерские отношения — договором? Какими бумагами?

— Они регулировались тем, что органы власти входили в органы управления некоммерческой организации. Когда мы в 1994 году создавались, никаких некоммерческих организаций не было, была одна-единственная форма ТОО — товарищество с ограниченной ответственностью. Учредителями нашего ТОО были «Международный Мемориал», пермский «Мемориал» и администрация Пермской области в лице его губернатора, не меньше и не больше. Сменились четыре губернатора до 2012 года, и все четыре не только нас поддерживали, а развивали и видели в развитии нашего музея важную перспективу развития края. А когда в 2012 году пришел господин Басаргин (Виктор Басаргин — нынешний губернатор Пермского края. — Е.Л.), отношение резко изменилось, сразу же. С форума «Пилорама» 2012 года, проходившего через три месяца с тех пор, как он был назначен, это отношение продолжало дальше ухудшаться. В начале 2015 года мы провели переговоры с властями, и в конце января мы договорились. О чем мы договорились? Самое главное условие партнерства — это участие в принятии важнейших решений. Нельзя без ведома правления «Перми-36» перепрофилировать музей, нельзя создавать новые структурные подразделения, нельзя создавать генеральные серьезные экспозиции, большие выставки — все с одобрения и взаимного согласия двух сторон. Вот мы для этого нашли механизм, как это можно организовать, не ущемляя ни ту, ни другую стороны. И это поддержал, как мне сказали, губернатор. Но губернатор сказал, что он должен еще эту историю согласовать с кем-то, кто выше него. Кто — я не знаю. Наверняка не президент, между президентом и губернатором находится еще очень много разных людей. Нас попросили подождать до 1 марта, когда все должно было быть согласовано. И вдруг — трах-бах! 19 февраля мы получаем предписание службы приставов судебных Пермского края о том, что Министерство культуры поручило этой службе взыскать с нас долг в размере 540 тысяч рублей. Мы знаем, что на подходе второй иск, а там третий, и общая сумма исков, которые предъявляет нам Министерство культуры, превышает 2 млн рублей, а у нас нет, конечно, как вы понимаете, таких денег. Понятно было, что эти судебные иски означают — полностью нас ликвидировать. И как это сопоставить? Ведутся переговоры, и мы ждем некоего решения, и посередке этих переговоров к нам являются приставы с тем, чтобы арестовать наше имущество и наши счета, и наши деньги — все арестовать. Это невозможно!

Окончательно решение было принято на заседании правления 22 февраля. Это были те выходные накануне Дня защитника отечества. Несколько дней мы находились в непрерывной переписке и искали формулировки, 22-го подписали, 25-го весь пакет документов, необходимый для ликвидации, сдали в управление Министерства юстиции по Пермскому краю, и они были приняты. То есть с 25 февраля мы начали процесс самоликвидации.

Это долгий процесс, он займет несколько месяцев. Но дело в том, что мы не намерены оставлять наше имущество захватчикам, а они не намерены его возвращать.

Поэтому мы вынуждены будем снова обращаться в суды, и процесс самоликвидации закончится, дай бог, осенью. Что означает процесс самоликвидации? Это очень просто. Мы прерываем всякие дальнейшие переговоры с властями и снимаем с себя всякую ответственность за судьбу музея.

— Хотелось бы уточнить происхождение этих долгов, этих исков.

— Я прокомментирую. Министерство культуры отправило в службу приставов документ, согласно которому мы должны были вернуть 540 тысяч рублей. Эта сумма была названа в результате проверки деятельности нашей организации контрольно-счетной палатой Пермского края в 2013 году. Она состоит из двух сумм. Первая — это оплата коммунальных услуг нашей организации за пермский офис, который они посчитали незаконным. Мы получали деньги в виде госсубсидий и отчитывались не конкретными платежами, а мероприятиями и головами. Вот мы провели такое-то мероприятие, его посетило столько-то людей. Провели экскурсии. Провели столько-то таких акций, столько-то таких. В одних должно быть столько, в других столько людей.

— И такая отчетность в предыдущие годы всех устраивала?

— Всех устраивала. И, более того, в предыдущие годы нас всех проверяла контрольно-счетная палата, и все эти годы мы платили коммунальные платежи за офис. Ведь любой наш проект задумывался не в музее, который находится в лесу, а в нашем пермском офисе. Здесь у нас научные сотрудники находятся. Поэтому он нужен, без него не обходится ни одна программа, ни один проект. И раньше не видели в этом нарушения. Но было дано задание найти нарушения во что бы то ни стало. Вот нашли одно нарушение здесь. Второе нарушение, которое входит в сумму этого иска, — это проект, который называется «Парк памяти». В лагере было две зоны — зона строгого режима и зона особого режима. Между ними пространство вдоль дороги длиной около 400 метров. Когда лагерь был, там было стрельбище охраны. Уходя, там все разрушили, и от стрельбища ничего не осталось. И мы решили устроить на этой территории Парк памяти: всю ее благоустроить, засеять газонной травой, отметить границы СССР и памятными камнями отметить каждое из более чем 400 управлений ГУЛАГа в нашей стране. И на камне — информация о деятельности этого управления: сколько времени такой-то лагерь существовал, сколько через него прошло заключенных, сколько за это время погибло. То есть человек может пойти в этот мемориал и побывать там, куда он никогда не сможет выбраться. Хочешь — на Соловках, хочешь — на Колыме. Если у тебя погибли родственники в одном из колымских лагерей, но ты до Колымы не доберешься, — можно пройти по этой карте и положить цветы или свечу зажженную у камня, стоящего на месте лагерного управления. Консультант на этом проекте — Эрнст Неизвестный. Он давал нам советы, как камни эти выстраивать. Борис Мессерер взялся за то, чтобы разработать нам некий центральный объект на территории этого мемориала. Мы много лет этим занимались.

Барак на территории бывшего лагеря, Пермь. Фото: Александр Агафонов / AP / East News

Мы благоустроили эту территорию, мы ее осушили, мы создали там мелиорационную систему, провели перепланировку, рекультивировали почву и готовы были весной 2013 года посеять, а в течение лета начать выращивать этот газон, по которому можно ходить вдоль и поперек от одного лагеря к другому. Этот проект финансировался за счет субсидии из бюджета Пермского края. Но где-то в недрах Министерства культуры, которое и формировало эти заказы, произошел какой-то сбой, и финансирование нам предусмотрели на третий квартал 2013-го года. В сентябре мы планировали некую акцию с участием волонтеров, и решили перенести все эти деньги туда — поскольку газон надо было сеять в мае. Мы обратились в Министерство культуры с предложением внести изменения, они сказали «конечно», но изменения не были внесены. В мае мы ничего не посеяли, потому что деньги на этот проект выделили только в июле. И тогда мы сказали: «Что делать?» — «А сейте», говорят нам чиновники. «Так июль же!» — «Вам-то какое дело? Вам ведь главное посеять». Мы сказали, что сеять не будем. И на эти деньги мы выполнили другие работы по ремонту мелиорационной системы. Вычистили каналы, канавы, много другого. Это все было выполнено специалистами соответствующими, были заключены соглашения, договоры, все финансовые документы — но ревизоры контрольно-счетной палаты сказали: нет, у вас не было этого госзадания. Верните эти денежки. Вот откуда эти 540 тысяч. Я могу сказать вам больше. Мы обратились в суд, в апелляционную инстанцию по этому иску, и одна из судей была знакома с нашим юристом. Он попросил: «Объясните, пожалуйста», и она сказала: «Вы, конечно, правы. Но вы понимаете, мы не могли принять другого решения».

— А как вы думаете, если бы удалось собрать деньги и заплатить эти требуемые суммы, это изменило бы как-нибудь вашу судьбу дальнейшую?

— Конечно! Потому что нам сейчас еще очередные иски подходят, в том числе иск за то, что наши здания и сооружения находятся не в оптимальном состоянии, некоторые из них требуют ремонта. В общей сложности Министерство культуры готово выкатить нам иски на сумму более 2 млн рублей. Если эти деньги у нас появятся, то мы бы заплатили по искам, и у властей края, у Министерства культуры исчезли бы все основания задерживать наши коллекции. Сейчас они говорят: «Вы верните нам деньги — мы вернем вам коллекции ваши». И мы будем сейчас долго-долго судиться. Что нас ждет? Процедура банкротства, о котором мы сами объявим. Будем распродавать имущество — у нас там даже постройки есть на территории этого лагеря. Мы там построили сервисный центр с весьма комфортабельными, извините меня, туалетами. Когда к нам приезжал Юрий Федорович Орлов, создатель Московской Хельсинкской группы и почетный президент нынешний Международной хельсинкской федерации, и мы ходили по территории, вдруг бежит его жена: «Все-все-все идите сюда! Это лучший туалет в России!». Мы на самом деле хотели соответствовать тем стандартам, которые мы привыкли видеть в Европе и США. Вот этот центр — он один стоит дороже двух миллионов. Это отдельное большое здание, там не только туалет, там и душевые кабины. Если это будут продавать власти, то они это продадут за 50 рублей. Мы ищем сейчас эти деньги, пишем какие-то письма, но пока ничего не удается.

— Эти два миллиона — фактически деньги, за которые вам придется выкупить коллекцию? Такая цена коллекции назначена?

— Конечно, да. Коллекцию, архив, библиотеку — да, примерно так.

— Если экспонаты удастся извлечь, музей будет создан в каком-то другом месте?

— В решении АНО за номером 31 от 22 февраля 2015 года один из пунктов гласит следующее: экспонаты, вернее, материалы, не имеющие — я не помню, как это сформулировано — какой-то стоимости (они перечислены: экспонаты, коллекции, архив, библиотека), должны быть переданы в профильные организации — международный «Мемориал», пермский «Мемориал», Сахаровский центр и государственный музей истории ГУЛАГа в Москве. Со всеми были проведены предварительные переговоры, один из бывших заключенных пермских политлагерей Габриэль Суперфин предложил передать экспонаты не навсегда, а на депонированное хранение в надежде, что когда-то мы, может быть, вернемся обратно.

— То есть вы сейчас не ставите себе задачу вернуться обратно?

— Мы не видим, как мы можем это сделать. Долго все это обсуждалось, но мы не видим. Скорее всего, захватчики там удержатся, ну а мы продолжим свою деятельность. Мы будем дальше заниматься историей ГУЛАГа и Пермских лагерей и планируем создать в интернете виртуальный музей «Пермь-36» так, как мы его представляем. Музей был включен в программу, которая разрабатывается под эгидой Совета по правам человека при президенте, и мы разработали концепцию программы развития. Мы понимали четко, чем должен стать через 4-5 лет этот музей — музеем не просто даже федерального подчинения, но и международного значения. Мы проводили переговоры с ведущими специалистами музейного дела мирового уровня, то есть с людьми, которые создавали музеи Холокоста в разных странах, которые создали Музей мира в Хиросиме, которые создали Музей тюрьмы на острове Роббен в ЮАР, и они были готовы с нами сотрудничать. Они были готовы строить музей такого же уровня в Перми, физический музей, настоящий, «в натуре». Теперь мы будем вместе делать виртуальный музей.

Фото: Ольга Казарина / Flickr

— А какой музей будет на территории лагеря? Что вообще будет с этим местом?

— Что с этим со всем будет? В 1992 году мы впервые оказались на территории этого бывшего лагеря, и знаете, почему мы этим занялись? Потому что мы увидели лагерь, очень непохожий на стандартные типичные советские лагеря этого времени, конца семидесятых — восьмидесятых. Это были какие-то архаичные постройки, и возникло предположение, что, возможно, это постройки со времен ГУЛАГа. Нам понадобилось почти два года, проведено было много совещаний, в основном на базе международного «Мемориала» в Москве, куда приглашали самых разных людей, не только историков, архитекторов, писателей — самых разных специалистов, и стало понятно, что это единственный сохранившийся в стране в реставрационной и экспозиционной целостности комплекс построек сталинского ГУЛАГа. Это бесценный памятник. В сталинское время были тысячи и тысячи лагерных зон, они все сгнили, они были деревянные. Их нет. И только в одной зоне сохранился весь комплекс построек. Когда мы это поняли, решение было очевидно: во что бы то ни стало это нужно было сохранить. И поэтому первой нашей задачей было не музей создать, а законсервировать эти постройки, ремонтировать их, реставрировать, сохранить их для потомства. За 20 лет мы решили эту задачу в полной мере: ни одна из построек не исчезла и практически все восстановлены. Никто не представляет, как это выглядело 20 лет назад. Там были руины! А сейчас не руины. После того как мы отремонтировали первый барак, естественно, встал вопрос, как его использовать дальше. Естественно, музей. Музей — это была вторичная идея, но тоже чрезвычайно важная. Что из всего этого следует? Памятник сохранен, и под нож, под бульдозер они, конечно, его пустить не могут. Сжечь — ну, может быть, если найдутся поджигатели, он весь деревянный, может сгореть. Если же поджигателей не будет, то здания сейчас в таком состоянии, что они могут там лет 20 простоять без ремонта. А через 25-20 лет, как говорил Ходжа Насреддин, или ишак или шах... Сохранили памятник, которому эксперты комитета всемирного наследия ЮНЕСКО предложили войти в список всемирного наследия. Памятник будет жить. Власть эта уйдет, придут другие люди. Мы, наверное, до этого не доживем, но я думаю, что ему так, по большому счету, не грозят сейчас серьезные опасности.

Другая судьба у музея. Пришли люди, которые декларируют совершенно иные ценности. Одна из его сотрудниц заявила, что музей планирует создать экспозицию о заключенных и охранниках. Прежние организаторы говорили только о заключенных и обошли вниманием противоположную сторону, а у них (тюремщиков. — Е.Л.) была нелегкая служба, оказывается. Поэтому вот они будут рассматривать историческую правду и создавать экспозиции, выставки, где будут отражены и быт заключенных, и тяжелая служба офицеров этого лагеря. Ну, флаг в руки.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Сергей Ковалев о музее «Пермь-36»: «Самая большая наша беда состоит в том, что они наложили руку и на огромный архив»

util