1 Апреля 2015, 10:00

Как победить плохого тюремщика: инструкция иркутского правозащитника

Фото: erin / Flickr

Как иркутским правозащитникам удается защищать жертв издевательств в СИЗО и колониях региона, что бывает с прессовщиками, когда они уже не нужны оперативникам, и как ФСИН борется с ОНК? Интересуют ли пытки Генеральную прокуратуру? Об этом, а также о том, как сейчас спасают борца с наркотиками Евгения Беспалова и раньше спасли детдомовца, на которого следователь повесил преступление, совершенное серийными убийцами, и другие истории борьбы с бесправием людей, попавших в места лишения свободы, Открытой России рассказал юрист Святослав Хроменков, возглавляющий правозащитную организацию «Сибирь без пыток».

— Я работаю с фондом «Общественный вердикт» и оказываю общественно-наблюдательной комиссии Иркутской области юридическую поддержку. Затрагивая тему пыток и жестокого обращения в пенитенциарных учреждениях региона, я могу говорить только по тем делам, которые мы приняли в производство нашей организации и Фонда «Общественный вердикт» в регионе, хотя информации у нас гораздо больше, чем дел. Как правило, мы работаем по конкретным обращениям: если есть жалоба, телесные повреждения, сделано медицинское освидетельствование. Также мы работаем по совсем вопиющим случаям, где невозможно не отреагировать, где мы просто обязаны что-то изменить, как, например, сейчас по Ангарской воспитательной колонии для несовершеннолетних, где детей подвергали разнообразным истязаниям. Хотя они и не писали жалобы, а просто рассказывали, прося не называть их фамилии.

Людей пытают — они молчат. Как с этим бороться?

Проблема выявления пыток часто заключается в том, что люди молчат, когда их пытают. Например, в СИЗО-1 Иркутска есть такая пытка, которая называется «кассетой». «Кассета» — это две двухъярусные кровати, стоящие рядом впритык друг к другу. В первый ярус на два спальных места прессовщики заставляют втиснуться человек 20-25 — столько, сколько влезет друг на друга. И там они сидят или лежат весь день. Если в камере больше людей, то в «кассете» находятся посменно. К сожалению, эту пытку пока невозможно было доказать: когда заходит проверка, все встают из этой «кассеты» и молчат. Проверка уходит — всех опять в «кассету» загоняют.

Даже те, кто сейчас уже в колониях, боятся говорить про пытки и нарушения в СИЗО, потому что все дороги ведут в СИЗО: это пункт, где они и содержатся, и следуют транзитом, куда они возвращаются при перевозке, каких-то следственных мероприятиях. И если они сейчас скажут, то будут бояться расправы там. Чтобы защитить тех людей, которые обращаются к нам с жалобами, нам приходится сразу же, как только мы начинаем работать по конкретному человеку, направлять по нему ходатайство в адрес руководства регионального управления ФСИН. Это как гарантия безопасности, чтобы с этим человеком ничего не сделали, поскольку как только человек начинает жаловаться, с ним расправляются. Скажу честно, до настоящего времени такая превентивная мера срабатывала. Хотя нам и известно, с какой неохотой начальник ГУФСИН Павел Радченко рассматривает такие наши просьбы.

Иркутское СИЗО. Как прессуют борца с наркотиками Евгения Беспалова

При проверке СИЗО-1 20 марта мы выявили ситуацию с активистом общественной организации «Без наркотиков» Евгением Беспаловым. Эту организацию создали ветераны чеченской войны, бывшие сотрудники правоохранительных органов — ребята, патриоты своей страны, ведущие здоровый образ жизни. Они запрещали торговать наркотиками в городе. Но всем же прекрасно известно, что наркоторговцы дают мзду за право торговли и кому они платят. Итог — на ребят было возбуждено дело за разбой, построенное на обвинительных показаниях цыган и на справке о стоимости изделий от какого-то «левого» ювелира, который якобы оценил похищенное золото. Сам ювелир сейчас объясняет, что такую справку он выдал по знакомству сотруднику органов, не осматривая предметы непосредственно.

В настоящее время ребята сидят, в том числе руководитель организации Роман Костюкевич, а дело идет в суде на приговор. Как следует из обращения Костюкевича, на этапе предварительного следствия оперативники били их при задержании, а потом вывозили в отдел полиции из СИЗО и там опять били. После избиений и Беспалов, и Костюкевич сняли телесные повреждения, но под давлением их заставили сказать, что повреждения получены ими самими. Вероятно, они, как и многие, «упали»... Ранее, когда они еще находились под подпиской о невыезде и начали жаловаться, что против них фабрикуют дело, один из оперативников подкараулил Романа в подъезде, приставил к голове пистолет и пообещал, что из-за жалоб будет только хуже.

На суде Беспалов вскрыл вены на руках и живот, его зашили. Во время вызова скорой помощи ему запретили подписать заявление. Потом в СИЗО ему не оказывали медицинскую помощь, поскольку он, будучи в стрессовом состоянии, забывал написать заявление о вызове медиков. Хотя можно же было на утреннем расчете просто по-человечески поинтересоваться у человека, у которого забинтованы вся рука и живот, не нужна ли ему медицинская помощь или перевязка!

Беспалов какое-то время сидел в камере с очень тяжелым психологическим климатом, кроме того, жестоко обращались с ним и при конвоировании в суд. Я предполагаю, что его специально содержали в такой камере. Ведь пытка бывает не только физической, психологическое воздействие тоже приравнивается к пытке. Допустим, если человека посадить в камеру, где сидят от 5 до 20 человек, которые постоянно говорят одни и те же негативные вещи, то человек будет чувствовать себя дискомфортно. То есть человека не бьют, не трогают, но он постоянно чувствует психологический пресс, он может перестать спать из-за страха, что с ним что-то сделают, пока он спит. Уже этого может хватить, чтобы у него выработалась определенная позиция, и он дал требуемые показания — просто ради того, чтобы побыстрее изменить текущие условия, вне зависимости, виновен ли он на самом деле или нет.

После обращения Беспалова за помощью к членам ОНК условия его содержания значительно улучшились. Но для того, чтобы в поданных им жалобах начали разбираться и поменяли конвой в суде, нам пришлось писать всюду — вплоть до министра МВД Владимира Колокольцева. Беспалов говорил, что его никто не слышит, а судья игнорирует все его заявления.

Иркутское СИЗО. Как из детдомовца Базилевского едва не сделали «молоточника»

А вот другое дело, которое мы довели до суда; как раз сейчас судим следователя за фальсификацию доказательств. В 2011 году в Иркутске действовала банда, нападавшая на случайных прохожих, которых до смерти забивали молотком, — «молоточники» (в 2013 году «молоточник» Артем Ануфриев был осужден к пожизненному заключению, а его подельник Никита Лыткин получил 20 лет тюрьмы, на их счету шесть убийств и еще несколько нападений. — Открытая Россия)

— За несколько месяцев до поимки настоящих преступников взяли парня — бывшего детдомовца Володю Базилевского, — на которого попытались повесить одно из их преступлений. Сначала Базилевского били в отделе полиции, а потом перевели в СИЗО-1, где тоже пытали.
Избиения происходили каждый день в течение месяца, в результате чего парень последовательно подтверждал свои самооговаривающие показания — и в ходе следствия, и в суде. Его быстренько осудили: дали четыре года лишения свободы. Потом, когда начали жаловаться, вышестоящий суд приговор отменил и оправдал его, уголовное дело в отношении Базилевского было прекращено. В итоге удалось добиться возбуждения уголовного дела на следователя Юрия Федорова. Дело против Федорова оказалось сложно тем, что подсудимый имеет широкие связи в судейском сообществе. Суд уже выносил фальсификатору обвинительный приговор — три года условно, но мы его оспорили как слишком мягкий. В феврале приговор был отменен в апелляционном порядке и дело было отправлено на рассмотрение суда первой инстанции.

Прессовщиков, которые пытали Базилевского в СИЗО-1, потом вывезли в колонии. И есть такая информация, что в колонии они сильно пострадали. Пока прессовщиков используют, они получают какие-то блага — телевизор, сотовый телефон: оперативники им это разрешают. А потом, когда они становятся не нужны, их выбрасывают как отработанный материал. И тут все зависит от того, в какие колонии они попадут — «красные» или «черные», то есть где управляет администрация или авторитеты. Если оперативникам надо просто избавиться от них — их отправляют в колонии, которые более «черные». У заключенных же сарафанное радио, этап идет, а все уже знают, кого встречать. Если эти прессовщики еще могут потенциально пригодиться, то их развозят по своим, «красные», колониям, где они как-то пристраиваются. Но ситуация с
пресс-камерами в СИЗО-1, по словам членов ОНК, по-прежнему остается проблемой.

«Сотрудники СИЗО свободно открывали разработчикам двери в любые камеры...»

Об одном СИЗО-1 тут, конечно, говорить мало. Пытки и жестокое обращение — это обычная повсеместная практика, которая применяется в ходе уголовного следствия. В ходе мониторинга мы получили информацию, что большую роль в системе пыток сейчас играет и СИЗО-6 Ангарска, где прессовщикам дают свободно ходить по камерам, избивать и обирать других заключенных. Вот что пишет в своем обращении один из побывавших там людей: «...били головой о стену. Вся дежурная смена. Били ладошками, кулаками по печени, в пах. Осматривавший медик в СИЗО-6 имеющиеся телесные повреждения в карточку не записывал. В камере 59 меня били каждый день сотрудники по проверке утром и вечером и в течение дня... Все разработчики свободно передвигались по СИЗО-6, ходили в любые камеры, брали, что хотели, у других задержанных, без их согласия, били их просто так. Сотрудники СИЗО-6 свободно открывали им двери в любые камеры. В СИЗО-6 пробыл два месяца. Каждый день меня били...».

Перелом позвоночника и гвоздь в сердце

Вот еще пример из нашей практики: человеку по фамилии Глебов в ИВС поселка Заларей Иркутской области причинили повреждения во время проведения обыскных мероприятий по поиску сотового телефона. Результат — компрессионный перелом позвоночника. В возбуждении уголовного дела нам отказывают, причем следователь звонит и говорит: «А вы знаете, что этот человек освобожден, зачем вы дело возбуждаете?». Как будто откупились — освободили. И не важно, что у него после происшествия возможна инвалидность, а уж нетрудоспособность наверняка. А согласно позиции Европейского суда по правам человека, возможность возмещения вреда пострадавшим возникает даже без доказательства причинно-следственной связи между действиями сотрудников и имеющимися повреждениями, исходя из того, что человек находился «под контролем государства» — принцип черного ящика.

А вот другое дело, по которому мы работаем: в ШИЗО иркутской исправительной колонии № 19 (поселок Марково) погиб парень, его фамилия Стряпков. Официальная причина смерти — проникновение в сердце острого предмета, самоубийство. Попросту сказать, он в ШИЗО якобы вколотил себе в грудь гвоздь. При этом не было оценено то обстоятельство, что у него были в синяках вся голова и вся спина, а также была опухоль головного мозга. Однако, согласно официальному судебно-медицинскому исследованию, опухоли мозга как будто и не было. Хотя, по мнению медиков, она могла возникнуть в том числе вследствие внутреннего кровоизлияния от ударов по голове. Материалы гистологии и обстоятельства появления опухоли не оцениваются следствием в должной мере (что, кстати, неудивительно для нашего Иркутского районного следственного отдела — в августе 2014 года в суде по другому делу уже признавалось бездействие начальника этого отдела). И прокуратура никаких мер прокурорского реагирования не принимает, вероятно, ожидая, когда всю работу сделают за них. Сейчас эти материалы мы отправили на проведение независимого медицинского исследования. Кроме того, мы все же хотим оценить действия сотрудников колонии по статье о доведении до самоубийства — если уж принимать версию, что осужденный себе гвоздь вбил сам.

Пироман из ФСИН

Если говорить о зверствах сотрудников ФСИН, то надо отметить дело, которым мы занимались в прошлом году. Пойманного возле иркутской колонии № 6 Василия Давыденко завели в штаб учреждения, где замначальника по безопасности и оперативной работе Сергей Панютин облил его спиртом и поджег во время дачи им объяснений. На Панютина было возбуждено уголовное дело, но до приговора он не дожил по странному стечению обстоятельств. Из рассекреченных материалов телефонных переговоров Панютина следовало, что сотрудники другой иркутской колонии № 4 совершили действия, имеющие признаки преступления, в результате чего один человек умер, а другой получил тяжкие повреждения. По данному факту нами было подано заявление о возбуждении уголовного дела, и через неделю после этого Панютин был найден дома мертвым с черепно-мозговой травмой.

А недавно суд взыскал с колонии № 6 в пользу потерпевшего Давыденко 70 тысяч рублей как компенсацию морального вреда за поджог. Само уголовное дело было прекращено в связи со смертью подсудимого.

Борьба с общественным контролем: как заметают следы

Если честно, порой мы даже не знаем, как бороться с пытками и жестоким обращением, — настолько умело в некоторых учреждениях научились скрывать следы. Например, в иркутском СИЗО-1 меняют камеры местами: просто тупо переводят с места на место целую камеру. Дают заключенным на сборы 10-15 минут и переводят всех в другую камеру под другим номером, а могут в другой корпус. За день могут поменять 3-4 камеры. То, о чем говорил в своем интервью адвокат Сергей Беляк, что меняли даже номера камер, — действительно, такое возможно. Вот иллюстрация, с какой скоростью могут осуществляться перетасовки камер. Алексей Сутуга за месяц, проведенный им в СИЗО-1, сидел в четырех камерах. По его словам, когда он прибыл в изолятор, его сразу же посадили в пресс-камеру. Однако когда ОНК пришла в эту камеру с проверкой, то уже не смогла обнаружить признаков того, что там прессуют, — камеру, скорее всего, успели поменять. Надо отметить, что не только камеры меняют местами, еще и прессовщиков возят из одного пенитенциарного учреждения в другое.

Также бывает, что когда ОНК хочет проверить какую-то информацию по конкретному человеку, то администрация начинает хитрить и говорить, что этот человек вывезен на следственные мероприятия или этапирован куда-то именно в этот день, или просто отказывается давать информацию, необходимую для проведения общественного расследования. Так, в ходе проверки СИЗО-1 27 марта наблюдательной комиссии было отказано в предоставлении точной информации о количестве и местонахождении малолетних заключенных. А там ведь могли находиться дети, которых перевели после событий в ангарской воспитательной колонии! Получается, тут есть, что скрывать? Начальник СИЗО Игорь Мокеев, судя по всему, абсолютно уверенный в своей безнаказанности, предложил членам комиссии обжаловать его действия в суде и отправить официальный запрос, «на который мы вам ответим в течение 30 дней». То, что он предложил, фактически сводит на нет всю эффективность проверки, поскольку незамедлительность и оперативность являются одним из главных критериев устранения выявленного нарушения права заключенного! Помимо этого, сопровождавшие сотрудники вели себя по отношению к членам ОНК угрожающе, по-хамски и оскорбительно, тыкали видеокамерой прямо в лица, ссылаясь на «проведение оперативных мероприятий». Кроме того, в этот раз ОНК запретили проносить диктофон и осуществлять фотосъемку.

А бывает, что ОНК вообще препятствуют в допуске в изолятор. Последний недопуск мы сейчас оспариваем в Куйбышевском районном суде Иркутска: члены комиссии заблаговременно уведомили администрацию СИЗО о своем посещении, а с утра их пропустили через КПП, довели до кабинета начальника и там заявили, что идет совещание и если они хотят провести проверку, то надо подождать. На вопрос, сколько конкретно ждать, им ответили, что ничего сказать по этому поводу не могут, но рабочий день заканчивается в 17 часов. В результате проверка в этот день не состоялась. Надо отметить, что несколько последних посещений СИЗО-1 членами ОНК наглядно показали неумение и нежелание руководства изолятора менять порочную практику и работать в сторону конструктивного взаимодействия с общественно-наблюдательной комиссией.

Проблема контроля за соблюдением прав заключенных в нашем регионе заключается еще и в том, что в нашей ОНК всего несколько членов комиссии, реально работающих ради общественного, а не личного интереса. Родственники осужденных мне звонят и сообщают, что после посещений некоторыми членами ОНК их родных никаких жалоб — несмотря на то, что они жаловались этим контролерам, — никуда не передается. Помимо того, что подобные действия дискредитируют деятельность комиссии, из-за этого мы даже не можем оценить реальное количество жалоб, поступающих в ОНК, а тем более оценить проделанную по ним работу, достигнутый результат или проявленное бездействие.

Почему пытки не интересуют Генпрокуратуру?

В Иркутск приехали из Генеральной прокуратуры с проверкой, которая проводится по интервью Сергея Беляка о пытках в СИЗО (интервью адвоката Беляка, автора вышедшего в 2011 году фильма «Иркутское СИЗО. Территория пыток». Однако эти проверяющие не желают ничего знать о фактах пыток и жестокого обращения! Та фактура по пыточным делам, которую я предложил прокурорским работникам, на самом деле им оказалась неинтересна, а интересует их только то, что было в публикации. Как будто они ищут некие доказательства клеветы! А сообщенная мной прокурорским работникам информация о том, что был бунт в воспитательной колонии, о жестоком обращении с малолетками, о том, что их вывезли из колонии и что часть этих детей могут находиться в СИЗО-1, — все это оказалось неинтересно.
Я полагаю, что по проверке Генпрокуратуры нас ждет очередная отписка, а не реальная работа надзорного органа по имеющейся фактуре по пыткам и жестокому обращению. В минувшую пятницу прокурорские работники уже побывали в СИЗО-1, где им, конечно, никто ничего не показал, а заключенные молчат и не жалуются — действительно, что ли, там пыток нет?..

util