7 Мая 2015, 23:00

«Диссидентство — это и война, и подполье»: из разговоров с Владимиром Буковским

Владимир Буковский. Фото: Сергей Харченко / NURPHOTO / AFP

Один из самых известных советских диссидентов Владимир Буковский, которого в 1976 году советские власти обменяли на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана, находится в медикаментозной коме после операции по замене клапанов сердца.

Писатель Ксения Голубович сейчас работает над сборником интервью, взятых ей у Владимира Буковского. Она поделилась с Открытой Россией отрывком из будущей книги, где Буковский рассказывает о движении инакомыслящих в Советском Союзе.



 А диссиденты, на ваш взгляд, интересные люди были?

— Как правило. В то время надо было быть незаурядным человеком, чтобы быть диссидентом.

— Например, Горбаневская...

— Наташа? У нее очень такой характер... своеобразный.

— Через что она пришла в движение?

— Я ее предысторию никогда не спрашивал, она старше меня. Она была поэт. У нее были гуманитарные соображения. Потом она с Ахматовой дружила. Ахматова ее очень любила. У нее был совершенно свой мир.

— Но у нее была какая-то деятельность? Диссидентство — ведь это деятельность, а не просто антисоветские разговоры на кухнях.

— Конечно. Но только у нас каждый сам себе придумывал деятельность — мы не были «партией» или подпольной организацией с иерархией.

— А в диссидентстве какой-то целокупный подход? Свой «министр образования», «министр иностранных дел»... То есть некая разумная взаимодополяемость функций, как в правительстве?

— Ну, метафорически говоря, была. Но это получалось само собой — никто никого не назначал. Каждый придумывал себе то, что он может сделать для общего дела. Вот Андрюша Амальрик — перед своим арестом перекинул мне свои связи с иностранцами. Корреспондентами — «корами», как мы их называли. Я стал своего рода «споуксменом» движения. И все уже это знали, и притаскивали ко мне то, что хотели, чтобы иностранцы знали. А Наташа вот придумала «Хронику текущих событий», первая придумала и сама издала. Наташа была машинистка, она умела печатать, я печатать не умел, она это делала профессионально, поэтому хронику она сама и печатала, сама собирала материалы.

— А информация стекалась из разных мест?

— А информация стала стекаться потому, что все по лагерям перезнакомились. И перезнакомили своих родителей. А еще потому, что в лагеря все ехали через Москву — с Украины, из Прибалтики. И в Москве мы их могли приютить, а заодно узнать какие-то детали — кто за что сидит, что делается.

— Когда вышла первая хроника?

— Первая хроника — весна 1968-го.

— И она была посвящена...

— Арестам, судам и внесудебным преследованиям.

— А волнениям?

— И волнениям потом тоже. Все отражалось. Информацию мы собирали и по тюрьмам, и из того, что родственники привозили на хвосте. «Хроника» — это был такой великий коллектор. А Наташа просто знала, кто кем занимается, и спрашивала прямо. Никаких суждений, только факты. Хроника была безоценочной, четкой. Наташа задала ей этот стиль. И за нее в конце концов и села.

— Но если это только факты, то за что же она села?

— А «они» не вызывали свидетелей по фактам. Они просто говорили, что все это клевета. Распространение заведомо ложной информации.

— Отлично! А как хроника распространялась?

— Принцип был такой. Ты получил хронику, ты ее читаешь, и если у тебя есть, что добавить, ты говоришь что-то человеку, который тебе дал хронику. То есть по цепочке. Выяснять, где ее издают, где редакция — не надо. Тому, кто тебе ее дал, — тому и скажи. По цепочке передастся. И так и было.

— Прямо как на войне, или в подполье.

— А это и была война, это и было подполье. Я уже писал, что принадлежу к поколению детей, которые выросли, чтобы быть смертниками, террористами, теми, кто будет поезда фашистские под откос пускать. А потом мы выяснили, что нам просто врали. XX съезд партии все перевернул. Мы этого не могли простить. Я не мог. Как мне мама говорила, когда мы из психушки ехали вдвоем, она в истерике, я курю, а у нее надо всем мысль: «Они тебя выпустили... выпустили... Боже мой, ты же никогда им этого не простишь!»

— Странная у вас мама... И часто у нее так мозговая деятельность «двоилась»? То есть с одной стороны «советская» мама, а с другой —какая-то вообще сверхчеловеческая мама. И потом эта «вторая часть» — она взяла верх?

— Да, потом эта вторая часть уже была «первой». Мне даже неудобно было. Уже летим в самолете, а она гебешниками кричит: «Убийцы, кровопийцы! Снимите с него наручники!». Я говорю: «Мам, ну не надо. Ну они же на службе»... Но она уже опытный боец стала. Ее же просто с места сорвали и в самолет ко мне повели. А она говорит: «Не пойду, пока не увижу, что Володя по трапу входит, и пока вы мне дочь с внуком туда же не посадите»... Так все вместе с ее шантажом и выехали. Сестру-то они не хотели высылать. Только нас с мамой. А это в итоге лучше вышло...

— Почему?

— В Цюрихе оказалась лучшая детская клиника для больных лейкемией детей. Так что мой племянник еще пожил.

— Долго?

— Ему было пятнадцать, когда он умер. Сестра с мужем на вредном производстве работали, и вот, ребенок родился уже больным. Об этих жертвах тогда вообще не принято было говорить. А жертвы немалые. Так что когда мне теперь социалисты говорят, что они за экологию борются, я только руками развожу. По мне, так это они ее и испортили. Переделывать природу они мастера. На этом, кстати, Сахаров проснулся. Он же дитя был до сорока лет. Вообще не видел советской жизни. Грудь в орденах, жизнь — в закрытых учреждениях. А тут звонит Хрущеву: «Вот мы атомную бомбу должны испытывать. Но не уверен, что надо ее испытывать, — мы не можем знать, какой эффект это будет иметь на население...». А Хрущев ему и говорит, как привык говорить: «Вы, товарищ Сахаров, не забывайтесь. Ваше дело — бомбы изобретать, а уж мы решим, что с ними делать». Вот после этого Сахаров и взвился — очень чистый человек был, ему одного раза хватило. Он потом выступил с докладом, после которого его отовсюду выгнали, кроме Академии наук, чем они до сих пор гордятся. А ему все равно, он вдруг политикой занялся, на самолетный процесс ходил. Грудь в орденах: «Я академик Сахаров, пропустите!». На всем самолетном деле сидел. Там и с Люсей Боннер познакомился. Она же тетка Эдика Кузнецова была, который самолет захватывал, — и на суде присутствовала. Он как увидел ее — так и замер. Люся — ветеран войны, медсестра, ранена была, совсем другой человек... Он вообще таких не видел. Рот открыл и так всю жизнь и не закрывал...

— А она?

— Ну, она сдержанная была в этом смысле, но видно было, что она тоже такого «дитяти» гениального никогда не видела.

— А вы ведь тоже имеете отношение к самолетному процессу?

— Я — нет. Эдик приезжал ко мне до захвата, но ничего не сказал. Молчал. Ну и правильно, наверное. А потом был захват. Никто не был убит, самолет не полетел, а все «террористы» сели на скамью подсудимых. И им всем равно впаяли высшую меру.

— И что дальше?

— А дальше мир встал на дыбы: деяние не соответствует наказанию, явно. В этот момент проснулся Израиль — до сих пор они от дела отмежевывались. Мол, все это евреи-экстремисты, мы к ним отношения не имеем, поступайте как хотите. Но тут — смертная казнь, тяжелая штука: этих евреев просто убьют. И тут происходит следующее: Голда Мейер посылает личного посланца к Франсиско Франко. А у Франко на тот момент было несколько приговоренных басков — настоящих террористов, убивших полицейского. Это произошло как раз в разгар самолетного процесса. И вот у Франко есть двое человек, у советских — «самолетчики». При этом Франко, оказывается, тоже еврей. У испанцев есть понятие «маран», это когда инквизиция заставляла евреев принимать крещение; они крещение принимали, а на самом деле тайно продолжали исповедовать иудаизм. Их называли маранами, и посланец Голды Мейер передал Франко буквально следующее: «Генералиссимус Франко из дома маранов, ты уже много сделал для нашего народа. Помилуй тех, чьи руки в крови, ради тех, чьи руки чисты».

— И дальше?

— И он помиловал тут же, а советские остались с носом. Фашист милует, а коммунисты стреляют. И им пришлось дать ход назад. А когда они дали ход назад, то сразу поняли, что еврейский активизм теперь еще опасней — один раз самолет захватят, потом еще будут самолеты. Больше их держать нельзя, надо выпускать. Андропов пробил это в Политбюро и стал выгонять. Но выгонять он начал только самых активных, самых сионистов, а всех остальных, кто попроще да потише, стал задавливать. А у активистов все связи, информация, имена, списки. Вот они ко мне и ломанулись, мол, помоги!

Они думали, я просто как бы заменю их, а я им сказал: «Хотите — надо драться. Воевать надо сейчас, отступать нельзя, надо давить дальше. Надо организовываться! Бить надо сейчас». Мы же знаем формулу: враг отступил — надо додавливать. Кроме того, времени у меня было мало, сейчас осень — а меня уже весной сажать должны были. Они согласились. И пошли: пикеты у ОВИРов, в президиуме Верховного совета, в Министерстве внутренних дел — целыми семьями, с детьми, стариками, с плакатами. Коры едут, вой стоит на весь мир. И тут я смотрю, там уже массово выезд разрешают. И даже идут накладки. Кто-то подписал письмо в поддержку сионистов не потому, что он хотел уезжать, а потому что совершал гражданский поступок. А его все равно — завтра с вещами и на выезд. Кучу людей выставили, которые вообще не хотели уезжать, просто ужас какой-то (смеется).

— А вы?

— Ну я очень спешил. Меня уже сажать должны были — я говорил.

— Когда?

— Ну, я это точно не знал. Но там был съезд — 71-й год. Съезд Коммунистической партии. И у меня был только один вопрос: арестуют меня до съезда или после. И то, и другое имело свои плюсы и минусы. Понимаете? Но все равно это были считанные дни — конец марта.

И когда попал в «Лефортово», потом долго отсыпался. Потому что все было ночью —— коры боялись ко мне днем приходить, передачи для них шли только уже под покровом тьмы. Машина приехала, отъехала. Оторвалась от хвоста

и т.д. А утром другие дела. В общем, не высыпался я чудовищно. Меня когда посадили, наступило блаженство.

— На вопрос: «Что Буковский делает?» ваш охранник ответил бы: «Спит»?

— (Смеется.) Спит и читает Лоренса Стерна.

util