28 Июня 2015, 14:00

«У меня была задача — рассказать о странненьком бытовом сюрреализме». Разговор Романа Попкова с Аленой Полуниной, режиссером фестивального фильма «Варя&raqu

Кадр из фильма «Варя»

На завершившимся только что Московском международном кинофестивале был показан документальный фильм «Варя» режиссера Алены Полуниной. Это рассказ о россиянке Варе Даревской, которая путешествует по постреволюционной Украине. Весна 2014 года. На Майдане еще стоят палатки, Крым уже занят российскими войсками, только что произошла трагедия в Одессе, разгорается война в Донбассе. Полунина следует за Варей в Киеве, в Одессе, в Виннице. В Киеве Варя знакомится с активисткой Майдана Владиславой, слушает ее песни и проповеди о «полном обновлении Украины». В Одессе Варя вместе с сопровождающей ее Владиславой участвует в шествии пророссийских активистов к сожженному Дому профсоюзов. В Виннице Варя на короткое время попадает в «плен» к местным националистам, с которыми потом ведет беседы, фотографируется, и с неподражаемой улыбкой слушает скандирование «Слава Украине, героям Слава!». Вернувшись из охваченной политическими и военными бурями Украины, Варя делится своими впечатлениями с московскими оппозиционными пикейными жилетами — дотошными умниками. Камера Алены Полуниной бесстрастно фиксирует разговоры и песни, умничанье и детскую непосредственность, дружелюбные улыбки и ругань.

Мой разговор с Полуниной вышел за пределы обсуждения «Вари» — это разговор об Украине и России, о революции и войне, о воодушевлении и об усталости.

— Ты однажды сказала, что тебе хочется снять фильм, на просмотре которого ползала выйдет от возмущения. Тебе не кажется, что «Варей» задача в целом выполнена? Если этот фильм показать не киноманам, а обычным жителям страны, то возмущенными выйдет больше, чем ползала?

— Совсем нет, не кажется. А почему выйдут? Из-за какого-то идеологического раздражения?

— Ну сама посуди. Ты лично как автор можешь занимать какую угодно позицию или вообще никакой не занимать, но иногда экран говорит сам за себя. Вот показывают этих мальчиков в камуфляже с «бандеровской» символикой, и это очень сильно не похоже на то, что рассказывает нашим согражданам Катя Андреева на «Первом канале». Они, мальчики, стоят, по-русски разговаривают с россиянкой Варей Даревской, фотографируются с ней, никто не отрезал Варе Даревской голову.

— Ну а кто может отрезать голову такому человеку, как Варя? Вот представь, приходит к тебе такой Муми-Тролль...

— Да я тебя умоляю! Ты вообще смотришь федеральные каналы хотя бы иногда?

— Ну что ты, конечно нет. У меня даже нет дома телевизора.

— А я иногда включаю с исследовательскими целями. Так вот там гражданам Российской Федерации рассказывают о том, что в Украине «бандеровцы» якобы делают с теми, кто говорит по-русски.

— Про распятых мальчиков, короче.

— Говорят, что в Украине преследуют за национальность. Не считают русских за людей, не ведут с ними никаких разговоров, а презирают, преследуют и убивают. И наши сограждане думают так. И объективно ты своим фильмом демонстрируешь совершенно другое.

— Отчасти я с тобой согласна. Но также я своим фильмом не демонстрирую того, о чем говорит «Эхо Москвы». В фильме и наша либеральная оппозиция вызывает много вопросов: ее поведение, ее постоянное желание каяться.

— Ну понятное дело, некоторая часть украинских патриотов тоже не может быть довольна этим кино.

— Но какое же мне до этого дело...

— То есть фильм для русских?

— Не очень поняла твою формулировку. Русские сейчас есть очень разные.

— Ну, для российского общества, для российской аудитории.

— А я не знаю. Я об этом не думала и никаких целей не ставила. Хороший журналист — он понимает свою аудиторию. А документалист — он совершенно божья птичка. Ты спел, как спел. Главное не наврать. Ты тут не можешь прогнозировать, целиться куда-то: это другая профессия. Думаю, разные участки мозга отвечают за создание аудиовизуального произведения и публицистического текста. И если ты хочешь делать хорошо то или другое, лучше, чтобы это не пересеклось.

И фильм не кажется мне каким-то скандальным. У меня была элементарная задача — рассказать об этом странненьком бытовом сюрреализме, полном непридуманных символов. Скромная задача человека, следующего с документальной камерой за героем.

Да, после первых показов были какие-то либеральные и нелиберальные судороги, было воспевание Вари как «голубя мира», но речь ведь совершенно не об этом.

Когда я делала фильм, я старалась, чтобы никакие мои личные взгляды не влияли. Все же умею какие-то штуки в себе включать и выключать ради дела.

Для меня было важно, что это ходячий символ такой попался. Таких, как Варя, я видела очень много, когда ходила на митинг на Болотной площади: помнишь, когда погиб рабочий, монтировавший сцену, и с этой сцены в тот же день выступал Навальный и другие политики? И там было много таких типажей. Варя — это такой архетип, и я за него, за этот архетип, уцепилась. И, конечно, был драйв — создать такой ювелирно точный, узнаваемый портрет.

Алена Полунина. Фото: личный архив

— А ее новая украинская подруга Владислава — что это за фигура, как ты ее объясняешь?

— И эту героиню можно было бы назвать притянутым за уши символизмом, если бы она была выдумана. Но это реальный человек, она просто свалилась мне на голову. Это тоже архетип, очень типичный для Майдана и для пост-Майдана персонаж. Это эмоциональная женщина с достаточно расторможенным воображением, на которую события 20-х чисел февраля 2014 года подействовали таким образом, что у нее возникла некая идея фикс. Она одна из тех, кто нашел себя в этом. До Майдана она работала в торговле, а потом почувствовала в себе вот эту украинскую духовитость. Владислава — совершенно очаровательна, она, конечно, блаженная, скаженная. Я бы сама такую Владиславу ни за что не придумала.

Я вообще не пацифист, и во время съемок про себя слегка глумилась над этим дуэтом, над Варей и Владиславой: ходят такие два голубя мира, одна все время извиняется, другая призывает все делать бескровно. Их взгляды — и Вари, и Владиславы — мне не близки, я считаю, что есть ситуации, когда пацифизм вреден, и порой компромиссов быть не должно. Если уж поздняк что-то налаживать дипломатически, значит, нужно налаживать по-другому, в том числе и с помощью оружия, ничего не поделаешь. Я на все это смотрю с точки зрения эволюционного доминирования. Как дарвинист-мистик.

— Встреченные тобой люди из «Правого сектора» в камуфляже — как ты их оцениваешь? («Правый сектор» запрещен в России, и я обязан это упомянуть. Вот, упоминаю: запрещенный «Правый сектор».)

— Было понятно, что если бы я оказалась в той же Виннице чудесной на год раньше, то увидела бы обычных мирных людей. Но ситуация, исторический момент требовали от них сбора на войну, захвата нас вместе со съемочной группой как сепаратистов для того, чтобы на кого-то обменять. В такую временную точку мы попали. Но эти ребята — такие же люди, как ребята с той стороны фронта, из луганских, например, батальонов. Они похожи, они одного фенотипа, просто в определенный момент времени в силу своих убеждений и в силу своего происхождения оказавшиеся по разные стороны фронта.

Фото предоставлено Аленой Полуниной

— Ты снимала и фильмы о русской оппозиции, тебе эта тема близко знакома. Давай разберемся с одной теорией. Есть мнение, что украинская революция — это явление из мира чистого модерна, а наше протестное движение — это постмодернистская история, некая имитация больших исторических форм...

— Скорее я бы так сказала про историю после 2011 года, после Болотной площади. Это было настолько смешно, настолько по-интеллигентски рыхло и неубедительно, что трудно было удержаться от стёба. До этого я с уважением относилась к чужим убеждениям и протестам, но когда куча моих абсолютно аполитичных, сытых, всем довольных приятелей и коллег вдруг оказались идущими с белыми шариками вслед за Навальным — ну это выглядело так неискренне... Было массовое увлечение, был тренд, и конечно же это была чисто московская история.

Но это мое такое мнение, потому что в силу профессии я одновременно наивный и циничный человек, и я никогда ни к каким силам не примыкала, стремясь сохранить дистанцию; мне не хотелось, чтобы меня кто-то как-то yft,sdfk, и мне все время интересно было сохранять отстранённость. А тут впервые возник реальный сарказм по отношению к происходящему.

Но то, что происходило до этого, даже несмотря на все эти сюрреалистические объединения Каспарова-Касьянова-Лимонова, — это все же было гораздо серьезнее.

— Ты имеешь в виду «Марши несогласных» 2007 года?

— Да. Это производило впечатление тектонического сдвига.

— И та глава русской общественной жизни была похожа на то, что ты успела увидеть на Майдане?

— Совершенно нет, сейчас объясню, почему. Как многих, меня увлёк Майдан: эстетика саморазрушения очень романтична и притягательна, и я всегда сочувствую повстанцам. Мне хотелось сопереживать. Думаю, что все это было организовано какими-то третьими силами, но люди, которые были на Майдане, — это такие «генетические сливки», самые пассионарные, яркие, смелые. Мне нравится украинское слово «духовитые». Вот самые духовитые были на Майдане.

С другой стороны, я понимала, что ситуация эта — патовая, и что этот великолепный всплеск, в котором люди проявят себя с лучших сторон, скорее всего, приведет к печальным результатам. То есть у меня было двойственное отношение. Эмоционально я любовалась Майданом, сопереживала ему. Но, с другой стороны, рацио говорило о том, что если рассматривать жизнь обывательскую, человеческую жизнь всей страны, то Майдан был роковой ошибкой.

Когда началась война на Донбассе, мое уважение к подвигу Небесной сотни осталось, но я не могла не занять ватническую позицию — я опять была на стороне повстанцев. Если люди хотят жить отдельно от этой страны, где их за людей не считают, они имеют на это право, и операция по их подавлению и уничтожению вызвала бешенство. Что касается простых людей, то их жалко, и тех и тех — мне жалко всех этих ребят, которые не вернулись, их родителей, детей, жён, девушек.

Владислава и Варя. Кадр из фильма «Варя»

— Вопрос об одном из последствий Майдана — оно мне кажется интересным. Ведь такая революционная ситуация, такой исторический момент для людей определенного... ну назовем это фенотипом, ок, — для людей определенного фенотипа таит не только риски. Я вот тоже не раз был в Украине после победы революции, и я вижу, какие интереснейшие высокоскоростные социальные лифты работают там подчас. Молодые идеалисты, романтики — или даже не очень молодые и не романтики, а просто люди из народа, выстояв на баррикадах под ударами «Беркута» и продолжая войну за свои идеалы и свое государство, становятся кем-то, становятся частью политической элиты. Ну, разумеется, те, кто выживают в ходе революции и войны. Пример — Семен Семенченко, командир батальона «Донбасс». До революции был вообще никем, его никто не знал, его близко не было к политике. Создал добровольческое подразделение, воевал, был ранен. Сейчас — известнейший человек, депутат Рады. Или командир полка «Азов» Национальной гвардии Андрей Билецкий. Он, правда, давно занимался политикой, но какой политикой: он был маргиналом, радикалом-антисистемщиком, нациком. Его из Харьковского СИЗО освободила революция. Его до сих пор даже некоторые сторонники Майдана считают нацистом, но он создал свой «Азов», который эффективно воюет, и стал высокопоставленным офицером МВД, выиграл выборы в Раду по одномандатному округу. Да примеров масса и более цивилизованных, без всякого экстремизма — в Раде сейчас много молодых людей западного, такого цивильного типа, которые не похожи на серость времен Януковича.

— Я тут с тобой не спорю, ты приводишь частные и яркие примеры. Понятно, что когда происходит революция, переворот, возникают всякие удивительные протуберанцы, многие энергичные люди из низов оказываются наверху. Но тебя не смущает, что сейчас происходит уничтожение украинской нации украинским же правительством? Молодые ребята, мобилизованные в армию, гибнут на войне, зачастую даже не успев приобрести никаких идеологических убеждений. Это первое. И второе: тебя не смущает, что в стране опять правят олигархи, которые занимаются тем же, чем и при Януковиче — тырят бабло, борются за власть?

— Ну мы с тобой тут залезаем в окопы, которые были вырыты каждым из нас задолго до этого разговора. Но ок. Начнем с самоуничтожения Украины...

— Но это было, впрочем, такое романтическое самоуничтожение, через танец смерти, данс макабр.

— Но в чем тут самоуничтожение? Война в апреле 2014 года была начата не Украиной. Она была начата Россией при помощи лжи и пропаганды, при помощи вранья в СМИ о якобы готовящемся геноциде русскоязычного населения Донбасса. Хотя никакого геноцида, никаких притеснений не было, и они не готовились.

— Ты знаешь, у меня другие наблюдения, причем давние. Я очень любила Киев и Украину, порой в Украине бывала, много общалась там, у меня даже когда-то была идея перебраться туда жить — настолько мне там нравилось. Но была одна вещь, которая раздражала. Вот у меня там были интеллигентнейшие, талантливые украинские друзья, красивые люди. Сперва это были коллеги, потом, уже во время Майдана, это были просто сражавшиеся там люди. Так что выборка получилась широкая. И вот как один все говорили: «Да что там этот Донбасс, что там этот Крым — там вообще нет людей, там быдло одно живет». Это конфузило. Люди, которые во всем остальном были порядочны, в вопросе Донбасса и Крыма почему-то позволяли себе шовинизм в отношении «шахтеров» или «крымского быдла». А те мои знакомые, которые живут в Москве, но у которых корни из Крыма, говорили про «проклятых бандеровцев», которые их там прижимают и жить с которыми в одной стране страшно.

Какое-то время этот конфликт был просто фоном в моем восприятии тех и других. Но было понятно, что конфликт — он есть.

И после свержения Януковича, когда Майдан на какое-то время государство, как ни крути, ослабил, этот нарыв лопнул. Майдан дал возможность ему лопнуть.

Кадр из фильма «Варя»

— Значит, смотри, какая штука. Многие европейские государства скроены в своих нынешних границах вопреки межэтническим антагонизмам. Есть неприязненные отношения между англичанами и шотландцами, фламандцами и валлонами и так далее. Война возникает не из-за того, что кто-то кого-то в киевском кафе называет «донецким быдлом», а в Донецке кто-то кого-то называет «дикими карпатскими гуцулами, которых Донбасс кормит». Война возникает, когда появляется оружие. Оружие — оно откуда-то возникает всегда, понимаешь? Появляются люди с оружием, у которых есть умысел — воспользоваться ситуацией и начать войну. Появляется Игорь Иванович Стрелков в Славянске — иностранец, вообще чужак в Украине, со своими сотрудниками, с горой оружия и с финансированием от путинского олигарха Малафеева. Десантировался из Крыма. И вот он начинает войну, а не какие-то там кафешечные злопыхатели-шовинисты.

— Рома, я не хочу тебя раздражать, но я расцениваю это на уровне исторической судьбы как какой-то положительный момент. Стрелков — это гениальный человек.

— Это человек, который мыслит очень странными и диковатыми теориями, рассказывает о Ротшильдах, о нейролингвистическом программировании, о мировых заговорах. Нацболы моего поколения над такими вещами просто ржали, потому что это клиника.

— Зато он оказался хорошим воином.

— Славянск сейчас чей?

—Украинский. Слушай, тут ты информированней, я уже несколько месяцев стараюсь не следить за новостями. Но, заставляя себя не читать новости, я все равно много думала о том, что лежит в основе моего выбора. Считаю, что это какой-то интуитивный выбор, может быть, генетический, но мне вот свои ближе. Да, я восторгалась Украиной, когда была на Майдане в 20-х числах февраля, как раз когда закончилась стрельба и освобожденная из тюрьмы Юлия Тимошенко выступала перед огромной ликующей площадью. Я любовалась этим моментом, когда люди ощущают себя нацией, радовалась — не по поводу «Юли», а вообще — и завидовала украинцам. У меня такого никогда не было, я в России себя так никогда не чувствовала, а я хотела бы себя так чувствовать. Но когда возникает вопрос о своей стране, о русских и русскоязычных людях, у меня все переключается на генетическом уровне, ничего не могу с собой поделать. Свои ближе, не знаю, как это объяснить, но так есть, понимаешь?

— Но ты же сама себе объяснила, что люди, воюющие на Донбассе, для тебя — свои?

— Даже ничего не объясняла: тот же Стрелков вызвал во мне интуитивно респект. Стоит отдать должное его таланту так неожиданно, по-ленински появиться в нужный момент в нужном месте. А так он и занимался бы своей реконструкцией. Я сейчас говорю цинично, я понимаю, что речь о войне, возможно, не стоит так говорить. Но, с другой стороны, я и не пацифист. Чему быть, тому не миновать. Случилось. Продолжается.

Другое дело, что непонятно, чем все это закончится. Не хотелось бы, чтобы ДНР-ЛНР пошли на попятную, мне бы хотелось, чтобы они отстояли свою независимость и не стали бы разменной монетой.

А уж украинцам давно пора повесить Порошенко за яйца.

Кадр из фильма «Варя»

— Зачем?

— Ну а что он делает с генофондом? Зачем какая-то пятая мобилизация, зачем все это? Ну кто вот эти простые ребята, которые и на Майдане-то не были, простые работяги и селяне, которых фигак — и призывают в армию, и они, не успев крикнуть «ура!», ложатся в землю.

— Так ты пацифист или не пацифист?

— Нет, не пацифист, но с точки зрения простого украинского народа как это выглядит?

— Давай так. Если мы не пацифисты, то мы должны понимать точку зрения украинского народа так: украинский народ борется за выживание Украины, борется против развязанной против него войны.

— Ну они уже доборолись.

— А Россия в таком случае до чего доборолась? Наши военные гибнут, страна в международной изоляции и под санкциями, экономика в заднице в полной.

— Так тебя все же не конфузит вся эта украинская атаманщина, постоянная дележка власти между Порошенко, Яценюком, Ярошем и другими? Там уже все начало взрываться, гореть — это очевидные ведь признаки хаоса и разрухи? Ты все это воспринимаешь как болезни роста?

— Я это воспринимаю как судороги при рождении. Вот младенец только что вылез из мамы, голый, окровавленный, кричит.

— Но Порошенко-то не только что родился. Он был олигархом и остается олигархом...

— Да подожди про Порошенко. Украинское государство родилось год с небольшим назад. До этого двадцать три года Украины как таковой не существовало — был постсоветский обрубок убогий. Все только-только начало зарождаться у них, только начали появляться общественные, государственные институты. В этих условиях продолжение борьбы между олигархическими кланами — вещь нормальная, неизбежная.

— В чем здесь тогда «гидность», «достоинство», если у них олигархат? Надежда на то, что олигархи друг друга пожрут?

— «Гидность» у них в том, что есть свободные, конкретные выборы, на которых никто никого не yft,sdftn. Я на этих президентских выборах был наблюдателем, в мобильной группе объездил несколько городов в Киевской области, и видел, что украинцы за этого Пороха голосовали, прекрасно все о нем понимая. Голосовали за компромиссную фигуру. Это был абсолютно рациональный выбор, без тени идеализма и восторженности.

— Согласна, слышала от украинских знакомых то же самое.

Кадр из фильма «Варя»

— И вот лично у меня ощущение, что Порошенко кончит так же, как и Ющенко. Никто его вешать не будет, конечно, но второй срок ему вряд ли светит, на мой взгляд.

— Тебе не кажется, что он заинтересован в сохранении вооруженного конфликта? Ведь если война окончательно закончится, и люди подсчитают итоги — количество погибших, экономический ущерб, — его просто повесят.

— Там в обществе несколько иные настроения по поводу войны. Многие скорее недовольны тем, что Украина при Порошенко неэффективно воюет — что генералитет некомпетентен, командуют старые совки в погонах, которые ведут армию от «котла» к «котлу».

— Да за что они воюют?

— Ну представь себе, что несколько миллионов живущих на российском Дальнем Востоке китайцев объявят Хабаровскую народную республику и начнут звать китайскую армию.

— Это же абсолютно некорректное сравнение. Китайцы никогда не были с нами одной страной, у нас никогда не было общего прошлого.

— Ну почему, Монгольская империя одно время была нашей общей метрополией.

— Давай тогда еще австралопитеков вспомним.

— Украинцы воспринимают происходящее как агрессию со стороны Российской Федерации. Российские войска стоят на Донбассе, понимаешь? Они там находятся! Там решающую роль играют наши батальонные тактические группы.

— Лично мне уже прошлым летом казалось правильным все делать открыто, без вот этой хитрожопой политики, без заявлений о том, что Россия якобы ни при чем. Это жестоко, но ситуация и так уже запущена в своей жестокости дальше некуда.

— Вот ты говоришь о «своих», о русских. На мой взгляд, все, что с февраля прошлого года Кремль делал в украинском направлении, наносило ущерб русским национальным интересам. Мы превратили во врага огромную славянскую страну, одну из крупнейших в Европе; Украина навсегда выпала из сферы нашего влияния и превратилась в источник геополитических рисков для России; международное положение нашей страны кратно усложнилось. Да, мы приобрели Крым...

— Мы его не приобрели, мы его вернули. И люди, которые там живут, этому очень рады. Сужу по своим знакомым, которые родом из Крыма. Кое-кто, кстати, были активистами белоленточного движения в прошлом, и, судя по всему, им пришлось туго — они так радовались вхождению Крыма в состав России, что рассорились со всей своей белоленточной либеральной тусовкой.

По поводу Крыма я думаю, что если бы мы как-то постарались его постепенно выкупить на коммерческой основе — это было бы лучше.

Кадр из фильма «Варя»

— Ну вот теперь у нас есть Крым и кусок территории Донбасса, залитый кровью. Причем там уже не только в результате войны с украинской армией кровь — они там сами уже друг друга начали уничтожать.

— Это я знаю, я тут без каких-либо иллюзий. Ну в Донбассе атаманщина, и в Украине тоже атаманщина. Это тоже болезнь роста. Только украинскую ситуацию ты готов называть «судорогами при рождении», а то, что происходит в Донбассе, ты не готов так называть. Это странно.

— Да потому что в Украине есть хотя бы какие-то силы, которые противостоят темному хаосу. Там есть неправительственные организации, некоммерческий сектор, там есть СМИ, там есть хотя бы какие-то люди со светлыми головами. В Раде, которую в России считают «рейхстагом времен Гитлера», есть совершенно новое поколение депутатов — молодые вестернизированные ребята с хорошим образованием, которые работают над реформами. В Украине хоть и медленно. но все же реформируются силовые структуры. Там хотя бы арестовывают по закону беспредельщиков в зоне АТО, расформировывают подразделения, занимающиеся похищениями и пытками, сажают командиров таких подразделений в тюрьму. А в ДНР-ЛНР просто полный мрак и бандитский феодализм. Никакой «русский мир» они там не строят, а сжигают друг друга из огнеметов и гноят неблагонадежных в подвалах без суда и следствия.

— Ну ничего, перемелется все это, мука будет. Все настолько уже хреново, что лучше не позволять себе ни завышенных ожиданий, ни паники. Иногда всё же я переписываюсь со своими украинскими знакомыми. И вот последнее время люди говорят: «Да черт с ним, с Донбассом, пускай его забирают, пускай отделяются, лишь бы закончилась эта война», — а это говорят патриотичные, неравнодушные люди.

— Ты являешься человеком редкого типа: сочувствовала Майдану, а теперь сочувствуешь ДНР-ЛНР. Нынешние сторонники донбасских сепаратистов во время Майдана, как правило, кричали «Слава Беркуту!».

— Майдан остался в памяти и как яркое личное событие. Мне повезло его чуть застать. Приехала в Киев как раз в тот день, когда стрельба закончилась: просто не было денег на самолет, и пришлось тащиться на молдавском поезде.

Помню, 19 февраля дома, в Москве, включила «Эспрессо-ТВ», охренела, почувствовала себя полным говном, потому что сижу и ем бутерброды пока там, а здесь — на экране, как будто понарошку, в кино — так нереально — просто гибнут люди. Написала друзьям о том, что мне нужна строительная каска. Ребята привезли ее со встревоженными шуточками типа: «На тебе на дело революции, но надеемся, не пригодится». И я уехала — не кино снимать и не как турист, а волонтерствовать.



Кадр из фильма «Варя»

Это были несколько удивительных дней. Пожалуй, я не стала тогда циником благодаря этим дням. Мне тогда не хватало какого-то нового очарования в жизни, а из Киева я вернулась счастливым человеком. Но была и тоска, предчувствие тяжких событий — чувствовалось, что сейчас все расслабились, выдохнули. Это по-человечески было понятно. В последний вечер мы выпивали с Львовской сотней (уже можно было втихаря выпивать, во время событий выпивать было строго запрещено) в подвале Жовтневого дворца, у заваренной решётки, ведущей в городские коммуникации. Решётку заварили после того, как увидели удирающего вглубь тоннеля беркутовца, по легенде. И вот я спросила: «Вы не думаете, что Крым сейчас отколется?». В ответ смеялись: «Нет, мы победили, мы все удержим».

Был этот фантастический поход в Межигорье — как крестный ход какой-то, тянулись толпы из Киева вдоль дороги с намертво вставшей пробкой, люди шли, и шли, и шли — посмотреть, как жил царь. Надо было видеть, как люди там на все смотрели — на какую-нибудь дверную ручку стоимостью с их пенсию. Вот вокруг них кровь и пот, и эта тварь жила в такой роскоши. Этот дом говорил о хозяине все. Сверху как бы «а-ля рюс», внизу статуи рыцарей, какая-то готика дурная появляется. А спустившись пригорком ниже, мы видим железный турник и деревянный сортир. Янукович там ностальгировал, наверное, в этом нужнике. Сюр полный.

— В России будет что-то подобное Майдану хоть когда-то? Варе есть на что надеяться?

— Нет, у нас такого не будет. Мне кажется, нет. Майдан, несмотря на свое величие, продемонстрировал и очевидный трагизм того, как страна спустилась в черный тоннель. Все посмотрели, к чему это привело. И к тому же нужно учитывать, что украинцы — другие. Они реально борзые, жизнелюбивые, поют красиво.

Вообще, мне грустно думать про то, что я никогда не поеду больше в Киев. Это был мой любимый город. Он был такой нежный, как кот, которого хотелось прижать к себе и погладить. Пусть это все останется в памяти.

util