14 Июля 2015, 09:00

Vox: «Коллапс России принесет катастрофу для всех нас»

Фото: Иван Секретарев / AP

Аманда Тауб в интернет-издании Vox задается вопросом о том, насколько силен и стабилен путинский режим и что может прийти ему на смену

В марте президент России Владимир Путин отменил ряд выходов на публику, и вскоре, казалось, весь мир потерял голову. Все, от российских пользователей соцсетей до серьезных западных журналистов, рассуждали о том, почему он «исчез». Может быть, он заболел? Уж не инсульт ли у него? Да жив ли он вообще?

Прошло несколько дней, Путин так и не появлялся, и объяснения его отсутствия становились все более экзотическими. Не было ли это «тихим переворотом», устроенным спецслужбами? Мог ли тут быть заговор с целью сохранить все в тайне? Насколько далеко это зашло?

Как выяснилось, не так уж далеко. Через несколько дней Путин снова появился на публике, несколько бледный, но вполне живой и никем не свергнутый. Хотя официально его отсутствие никто так и не объяснил, его восковая бледность наводила на мысль о гриппе.

Но то, какой свирепый водоворот слухов подняло его отсутствие, и то, что причины отсутствия остались тайной, уже говорит о многом. За этим случаем кроется невысказанный страх того, что российская система и власть Путина могут оказаться более хрупкими, чем кажутся. И дело тут не только в здоровье Путина; внезапно появились основания усомниться в здоровье всего режима.

И этой весной я отправилась в Россию, чтобы ответить на вопрос, который до недавнего времени казался глупым: Путин так все же силен — или слаб?

Из того, как Путин каждый день выглядит в новостях, можно сделать логичный вывод, что наивно даже задавать такой вопрос. В конце концов, в промежутках между фотосессиями в образе мачо с обнаженным торсом он аннексировал Крымский полуостров, поддержал сепаратистский мятеж в Восточной Украине и расправился с политической оппозицией в России, попутно, как предполагают, обогатившись на миллионы или даже миллиарды долларов с помощью коррупционных инсайдерский сделок.

На первый взгляд, все это признаки силы, свидетельства того, что режим не боится ни международного сообщества, ни политической оппозиции, а также и того, что президентское эго не отягощено естественным стыдом, которого можно было бы ожидать от политика на седьмом десятке, позирующего топлесс.

Но внешность бывает обманчива, и в случае с путинской силой дело как раз в обмане. Вся эта демонстрация силы на самом деле маскирует глубокую системную слабость.

И слабость — именно то, что вы увидите, если соскребете поверхностный слой путинского правления: чем больше я вглядывалась, тем яснее становилось, что российский авторитарный лидер и его система управления действуют, исходя из глубинного ощущения опасности.

В Москве, вы быстро заметите ту легкость, с которой диалоги переходят в предсказания неминуемых ужасных катастроф, от экономического коллапса до гражданской войны. Предсказания часто преувеличены и до некоторой степени напоминают остаточные явления хаоса 1990-х. Но это говорит о широко распространенном ощущении, что система еле держится, что она того и гляди рухнет, и что в этом случае результаты будут непредсказуемыми и потенциально катастрофическими.

Обращаясь к таким ощущениям, Путин использует политическую тактику, которая сейчас позволяет ему сохранить власть, но в долгосрочной перспективе создает серьезные и потенциально неразрешимые проблемы и для него, и для России. Конечно, было бы преувеличением говорить, что конец путинского режима близок. Пока краткосрочная тактика срабатывает: Россия полностью централизована под его властью. По влиятельности в стране с ним не сравнится никто.

Но эта тактика централизации и усиления власти сегодня без оглядки на то, какую цену придется заплатить завтра, возможно, сработала слишком хорошо, как показал мартовский испуг, вызванный исчезновением президента. С течением времени, чем чаще ему приходилось играть в эту игру, тем более экстремальными становились его краткосрочные решения и тем более сильный побочный эффект они имели. И каждый раз, когда он это делает, российская политическая система становится все менее упругой. Долгосрочное могущество принесено в жертву краткосрочной стабильности. Цена этих решений все растет и растет. И когда-нибудь он уже не сможет ее заплатить.

I. Кризис Путина: момент, когда он обнаружил, что его легитимность может ускользнуть

В декабре 2011 года десятки тысяч россиян устремились на улицы Москвы с плакатами, воздушными шарами и, прежде всего, с белыми ленточками, символом «снежной революции» против путинского режима. Номинальным поводом для массовых протестов стали думские выборы 2011 года, результаты которых были фальсифицированы в пользу правящей партии — «Единой России». Но молодые люди, шедшие маршем по улицам, протестовали и против многих других вещей — против коррупции, против имитации многопартийной системы с подконтрольной Кремлю «оппозицией» и против самого Путина.

Естественно, на мгновение показалось, что Путин теряет свою железную хватку. Незадолго до этого он посетил турнир по боям без правил в Москве, где российский боец Федор Емельяненко по всем статьям победил американца Джеффа Монсона. После боя, как писал главный редактор журнала New Yorker Дэвид Ремник, Путин, тогда занимавший пост премьер-министра, вышел на ринг, чтобы поздравить победителя. Но когда он обратился к Емельяненко, зрители стали над ним глумиться, и не только вся арена, но и аудитория национального телеканала, который вел прямую трансляцию, услышала насмешливые выкрики и свист.

«Такое никогда не случалось с Путиным прежде, ни за два четырехлетних президентских срока, ни за три с лишним года на посту премьер-министра, — писал тогда Ремник. — И теперь, после того, как он объявил о намерении вернуться в президентский кабинет, возможно, еще на двенадцать лет, он был откровенно освистан».

Спустя четыре года все это трудно себе представить. Протестное движение, так и не получившее более широкой поддержки, съежилось до редких малочисленных митингов. Временная коалиция оппозиционных групп распалась. Многие активисты протестного движения оказались в изгнании, в тюрьме или под следствием. Российская элита остается подчиненной Путину. И притом что никто не назвал бы Россию раем для гражданских свобод в 2011 году, в последующие годы путинский режим растоптал все формы несогласия, включая деятельность НКО и других институтов гражданского общества.

Но даже если Путин благополучно пережил этот кризис легитимности, он, несомненно, был глубоко потрясен протестами. Не только протестующие верили, что их марши смогут поколебать власть Путина, — сам Путин выглядел озабоченным такой перспективой.

Один из тех, с кем я встречалась в Москве, — Владимир Рыжков, в прошлом оппозиционный политик, теперь профессор НИУ ВШЭ и политический аналитик.

Когда мы пили чай в кабинете Рыжкова на цокольном этаже, окруженные пасторальными пейзажами маслом на холсте, написанными им на Алтае, который он когда-то представлял в Госдуме, я спросила его, почему Путин так жестко сломил всех несогласных после протестов 2011 года, хотя они, как оказалось, не нанесли особого вреда режиму.

Рыжков — далеко не поклонник Путина, который выдавил его из парламента и не допустил его партию к выборам. Но Рыжков анализирует подавление несогласия спокойно и взвешенно.

«Знаете ли, два года назад у меня был очень интересный разговор с Путиным. Это было на его встрече с небольшой группой оппозиции в 2013 году. Была открытая часть и после этого двадцатиминутная закрытая часть. И я спросил его: „Почему вы так сильно закручиваете гайки? Из-за этого усиливается давление изнутри“. И он ответил очень искренне:

„Ты знаешь, Владимир, — мы с ним знакомы много лет, — знаешь, Владимир, я боюсь, что если хоть чуть-чуть отступлю, Россия будет очень сильно дестабилизирована“. Он действительно верит, что только проводя такую жесткую линию, можно сохранить контроль над этой огромной страной. Он так считает».

На встрече президента с представителями крупного бизнеса в Кремле. Фото: Алексей Дружинин / ТАСС

II. Страх Путина: что будет, если от него отвернутся его собственные союзники?

Чуть ли не любой разговор о будущем путинского режима, который вы заведете в Москве, так или иначе коснется Майдана — протестного движения, развернувшегося в прошедшем году в соседней Украине. Вам напомнят, что президент Украины Виктор Янукович лишился власти не только потому, что протестующие были энергичны и пользовались поддержкой народа, но и потому, что его покинули союзники из украинской элиты.

Эндрю Хиггинс и Эндрю Крамер из The New York Times в своем некрологе режиму Януковича заключили, что он был не столько свергнут, сколько брошен на произвол судьбы его же союзниками.

Протестное движение поначалу было сравнительно небольшим, его участники контролировали лишь крошечную территорию в центре Киева. Но когда служба безопасности Януковича жестоко атаковала протестующих, в украинской элите произошел глубокий раскол. Многие союзники президента в парламенте покинули его, отказавшись от поддержки режима после шокирующего насилия.

Спецслужбы, почувствовав слабость Януковича, заключили, что он больше не может защищать их интересы. Они решили, что безопаснее всего будет бросить его. И в результате вступивший в битву президент обнаружил, что он один, а бывшие союзники повернулись против него. Он сбежал в Россию, где и остается поныне.

Для Путина судьба Януковича — это напоминание об опасности, которую протест может представлять для его собственного режима.

Путин, как объяснил мне Рыжков, боится, что в результате народного протеста разделит судьбу Януковича, то есть будет отстранен от власти с помощью «технологии Майдана». Хотя Путин, когда говорит публично, склонен выражать свои страхи в предупреждениях о «переворотах, направляемых из-за рубежа» и «заговорах ЦРУ», на самом деле его беспокоит массовое протестное движение, которое поставит его перед невозможным выбором между народной поддержкой, политическим контролем и лояльностью различных группировок российской элиты.

Вероятно, Путину есть из-за чего беспокоиться. Он попросту не в состоянии сохранять власть без поддержки российских элит — могущественных группировок внутри российских сил безопасности, бизнес-сообщества и политической элиты, — обеспечивающих жизненно необходимую поддержку путинскому режиму. Они поддерживают Путина из прагматических, а не идеологических соображений. Если они почувствуют, что контроль ускользает от него или что Путин больше не в состоянии защищать их интересы, они бросят его точно так же, как украинские элиты бросили Януковича.

«Никто не хочет сражаться со своим собственным народом», — сказал мне в Вашингтоне Илья Пономарев, российский депутат в изгнании. Если элитам придется выбирать, поддержать силовое подавление протеста ради сохранения власти Путина или сбросить его, — они, по мнению Пономарева, выберут последнее.

Пономарев предполагает, что новое массовое протестное движение, подобное украинскому Майдану, может привести к стремительному коллапсу путинского режима. Если протестующие россияне выйдут на улицы, объяснил он, элиты могут покинуть Путина. «Они никогда не сделают первый ход, но присоединятся к выигрывающей стороне».

Хотя Пономарев был оппозиционным политиком, вынужденным бежать из России после того, как оказался единственным, кто проголосовал в Госдуме против захвата Крыма, в своем прогнозе он ставит не на демократический идеализм. Как он считает, скорее элиты будут защищать свои собственные узкие интересы. «В конце концов, люди очень рациональны. Они всегда взвешивают риски, особенно свои собственные».

При всей очевидной силе, которую Путин демонстрирует, расправляясь с политической оппозицией и несогласными, он проявляет чудовищную слабость перед своими собственными элитами. Его жесткие меры — это не просто доказательство силы и даже не консолидация его собственной власти.

Скорее это защитные меры: отчаянная попытка предупредить все, что может разрушить жизненно важный для него альянс с элитами из политического сообщества, бизнеса и спецслужб.

И для того, чтобы элиты занервничали, даже не обязателен такой серьезный повод, как массовый протест. В январе я разговаривала с профессором Нью-Йоркского университета Марком Галеотти, изучающим российскую политику и безопасность. Путинский режим, сказал он, «стабилен, но хрупок». Любая серьезная встряска может поколебать доверие элиты к Путину.

Как только у элиты появится «ощущение, что Путин — больше не актив, а опасность», прогнозирует Галеотти, они могут сместить Путина и заменить его новым лидером, но система в целом останется в неприкосновенности.

«Так что, похоже, если ситуация станет опасной и, чтобы сохранить всю систему, им придется избавиться от Путина, — говорит он, — в этом случае они выберут путинизм без Путина».

Примерно так же советский лидер Никита Хрущев потерял доверие элит, а затем и власть. Его отстранение от власти, произошедшее в 1964 году, началось намного раньше, объясняет Галеотти, с серии бунтов в небольшом городе Новочеркасске.

«Это было захолустье, а вовсе не какой-то значительный центр, — объясняет Галеотти. — Но, к несчастью, в тот же день, когда объявили о повышении цен на продовольствие, объявили и о сокращении зарплат на крупном местном заводе. где работали многие жители города. И это привело к уличным протестам. Милиция отказалась разгонять протестующих. В конце концов пришлось привлечь армию, и многие офицеры отказывались стрелять по участникам протестов. Тогда на подавление восстания были отправлены части КГБ, у которых не было никаких сомнений, и произошла бойня».

Власти утаили события в Новочеркасске от широкой публики. Но элиты все знали, и бунты обеспокоили их. Разумеется, говорит Галеотти, тот факт, что Новочеркасск был всего лишь рядовым небольшим городом, делал ситуацию еще более настораживающей: если это могло случиться там, то могло случиться где угодно. Новочеркасск был знаком того, что Хрущев не может удерживать ситуацию под контролем. Его смещение не было немедленным, но с того момента было ясно, что он должен уйти.

Время Путина в президентском кресле может закончиться подобным образом, говорит Галеотти. «Когда элиты почувствуют, что давление начинает усиливаться, они тут же ощутят, что нужно действовать, чтобы предупредить случайные события, которые могут привести к реальному кризису».

Выставка политической карикатуры в Москве

III. Решение Путина: заменить накапливающиеся внутренние угрозы внешними

Путин смог подавить протесты 2011 года и стать сильнее, чем когда-либо. Но тактика, которую он использовал для этого, хоть и весьма эффективна на краткосрочном отрезке, ведет к еще большим проблемам, с которыми он в конечном счете столкнется в будущем, и явных средств решения проблем у него нет.

Его ответом был национализм, но не в этническом смысле, а основанный на концепции России как великой нации. Это был способ восстановить популярность и активизировать связь между российским народом и российским государством. Он ставил на первый план величие России и идею, что она заслуживает быть глобальной силой. Он укрепил свои связи с Русской православной церковью и сделал особый акцент на традиционных российских ценностях.

Это была умная и очень эффективная тактика. Россиянам был предъявлен неотразимый аргумент в пользу лояльности к Путину и его режиму, которые в этом контексте выглядели как защитники величия России. И это позволило Путину утверждать, что враги, противостоящие российским ценностям и стремящиеся подорвать величие России, — настоящая причина проблем страны. Это отвело недовольство от Путина и его правления и стало мощным аргументом, побуждающим не доверять либералам, которые поддержали протесты 2011 года.

Во имя защиты российских ценностей Путин принял жесткие меры против «богохульства», такого, как акция Pussy Riot в московском соборе в 2012 году, а также против ЛГБТ. Эта стратегия, как писала в прошлом году Мириам Элдер в BuzzFeed, позволила Путину сказать консервативной российской глубинке, что именно она — «настоящая Россия», и что он работает, чтобы защитить их и их семьи. Также это дало возможность выставить либералов в качестве «фундаментально нерусских», поскольку они выступили поддержку прав геев в ответ на путинские притеснения.

Это также было способом акцентировать разницу между традиционными ценностями простых россиян и опасными, отвратительными ценностями декадентского Запада, который, по утверждению Путина, намерен уничтожить Россию.

Эта стратегия, пошутил Рыжков во время нашей встречи, позволила Кремлю утверждать, что «вся полнота власти в России принадлежит Путину, но вся ответственность за российские проблемы лежит на Обаме».

Но оставалось еще много проблем, требовавших объяснения. По мере того, как российская экономика давала сбои, Путин все жестче и жестче говорил о противостоянии великой России и порочного Запада, чтобы сохранить поддержку в стране. Ради этого он пожертвовал хорошими отношениями с Европой и США, которых он добивался на протяжении своих первых двух сроков. Его все более антизападная политика привела к напряженности в отношениях с Западом, но была популярна внутри России.

Путинское антизападничество стало значительно более существенным и опасным в феврале 2014 года. Когда Украину после свержения Януковича захлестнул хаос, он послал российский спецназ без знаков различия оккупировать Крымский полуостров, который он позднее аннексировал.

Конечно, он использовал подвернувшуюся возможность, но это был также и результат его недавнего поворота в сторону агрессивной и конфронтационный внешней политики. Аннексия Крыма принесла Путину фантастическую популярность в России; его рейтинг одобрения немедленно взлетел и остается на запредельно высоком уровне, несмотря даже на то, что в конце 2014 года падение нефтяных цен погрузило Россию в тяжелейший финансовый кризис.

За новую популярность Путину пришлось заплатить немалую цену. Страны Запада в ответ на захват Крыма тут же ввели санкции, нацеленные против элиты, поддерживающей режим, и принадлежащих государству российских компаний. Но санкции не смогли уменьшить общественную поддержку Путина, остающуюся на крайне высоком уровне. Путин ответил блистательным и бессердечным ходом, введя «контрсанкции» против Запада, совершенно запутав россиян, не понимающих, какие санкции к чему привели.

Но элиты, пострадавшие от санкций или опасающиеся пострадать в будущем, запутать невозможно. Санкции сильно испортили им настроение и заставили переживать из-за будущих напряженных отношений с Западом, которые могут причинить еще больший вред их финансовым интересам.

«Конечно, — говорит Пономарев, — элиты нервничают и явно не хотят жить в таких обстоятельствах долго, поскольку для них это своего рода персональная нестабильность. Это создает небезопасную ситуацию. Это вредит их бизнесу. Даже те, кто не попал под санкции, могут попасть под них в любой момент». Другие мои российские собеседники повторяли те же выводы: что беспокоят не столько действующие санкции, сколько ощущение, что могут быть новые.

Иными словами,

усилия Путина по сохранению поддержки в обществе создают ему проблемы с элитами — с теми самыми людьми, которые, как его и всю Россию научило падение Януковича, непременно должны оставаться довольными.

Это проблема, которую Путин разрешить не может. Уход из Украины был бы мощнейшим ударом по его популярности. Россия увязла в военной авантюре, поддерживая сепаратистское движение в Восточной Украине. Это принесло российским войскам значительные потери и раздуло конфликт между Россией и Западом. Если напряженность будет возрастать и дальше, результаты могут быть катастрофическими.

Опять же это слабость под маской силы. Вторжение в Крым и военная поддержка украинских мятежников выглядят как агрессивные силовые ходы. Но на деле все это коренится в страхе, начиная с путинского поворота к национализму в отчаянной попытке восстановить популярность после кризиса легитимности 2011 года. А создав неразрешимые для Путина проблемы между ним и российской элитой, эти действия подорвали стабильность его режима.

Это модель, которая повторяется снова и снова: столкнувшись с серьезным кризисов, Путин находит эффективное краткосрочное решение, тем самым создавая более глубокие проблемы, которые он не в состоянии разрешить.

Рамзан Кадыров с приближенными. Фото: AFP

IV. Союзник Путина: как разрешить проблему Кадырова?

До нынешнего момента Путину удавалось поддерживать баланс интересов его основных групп поддержки среди элиты. Но стратегии, которые Путин использовал для поддержания лояльности каждой из этих групп с разными интересами, начинают конфликтовать друг с другом. В конце концов эти противоречия могут стать слишком серьезными, чтобы их можно было разрешить.

В Москве мне часто приходилось слышать подобные опасения. Разумеется, очень трудно, а то и вовсе невозможно получить правдивую информацию о том, что происходит в путинском ближнем круге. Но когда я была в Москве, мои собеседники часто говорили о проблеме Рамзана Кадырова.

Рамзан Кадыров — лидер Чечни, российского региона на Северном Кавказе, который в 1990-х и начале 2000-х сотрясали сепаратистские конфликты. 23 апреля текущего года Кадыров отдал своим силовикам пугающий приказ: «Я официально заявляю, если без вашего ведома на вашей территории появляется, не имеет значения — будь москвич или ставропольчанин, — открыть огонь на поражение».

Под «москвичами и ставропольчанами» Кадыров явно имеет в виду российскую федеральную полицию, военных и ФСБ. Иными словами, всякий, кто посмеет прибыть в Чечню без разрешения Кадырова, может быть встречен смертельным огнем, несмотря на то что Чечня — часть России и, в принципе, должна находиться под юрисдикцией федеральных силовых органов.

Заявление Кадырова было одновременно шокирующим — представьте себе, скажем, как губернатор Луизианы объявляет открытым сезон охоты на агентов ФБР и американских военных, — и совершенно предсказуемым. В некотором роде Кадыров лишь сделал явным то, что, как известно всем в России, является содержанием его тайной договоренности с Путиным.

Общеизвестно, хотя и не подтверждено официально, что Путин и Кадыров заключили сделку:

Путин поставил Кадырова у власти, гарантировал ему практически полную автономию Чечни и щедрые федеральные субсидии. В свою очередь, Кадыров гарантировал, что в Чечне не возобновится сепаратистский конфликт.

Чеченские восстания были длительными, наносили России значительный ущерб и были крайне непопулярны среди россиян. Тайное соглашение с Кадыровым пока что дает Путину мир и стабильность в Чечне. Но есть мнение, что это соглашение вызывает ненависть у могущественных российских спецслужб, оставшихся в Чечне без реальной власти, вынужденных толерантно относиться к чеченским организованным преступным группам, действующим на территории остальной России, и сталкивающихся с унизительными воспоминаниями о том, что они фактически так и не победили в чеченских войнах.

В течение многих лет Кадыров, пользуясь поддержкой Путина, становится все более и более могущественным. Федеральные субсидии сделали его богатым; его высокопрофессиональная, прекрасно тренированная и экипированная частная милиция — «кадыровцы» — подчиняется напрямую ему.

Если возникнет трещина между ним и Кремлем или же отрытый конфликт между ним и спецслужбами, последствия могут быть катастрофическими: новая война между чеченскими и федеральными силами, но на этот раз со значительным преимуществом в силе на чеченской стороне.

Неудивительны широко распространенные слухи о том, что руководство российских спецслужб потеряло терпение в отношении Кадырова и пытается надавить на Путина с целью поставить его под контроль. Все, с кем я встречалась в Москве, считают, что Кадыров и руководство спецслужб враждуют, и что Путин оказался посреди этого конфликта.

Российский аналитик Андрей Пионтковский рассказал мне, что, по его мнению, силовики считают, что их «лишили победы» в Чечне, когда Путин заключил сделку с Кадыровым, закончившую войну, и что они теперь практически публично бросают ему вызов через организованные утечки в русских СМИ о его деятельности.

Александр Верховский, директор Центра «Сова», московского исследовательского учреждения, изучающего политический экстремизм, сказал, что, разумеется, существует конфликт между ФСБ и Кадыровым. Задача ФСБ сейчас — не дать Кадырову расширить его криминальные операции за границы Чечни.

У Кадырова нет никаких причин стремиться к новой чеченской войне. Он всегда публично демонстрировал лояльность к Путину, и в их отношениях не заметно никаких признаков проблем. Но проблема не между Путиным и Кадыровым. Факт в том, что Путину необходимо поддерживать баланс между его связями с Кадыровым и с ФСБ и другими силовыми органами. А их интересны могут быть взаимоисключающими.

В конечном счете точка зрения силовиков такова: наличие внутри российской территории региона, открыто игнорирующего российский контроль, — это проблема. Она станет еще больше, если Кадыров будет стремиться распространить влияние чеченских преступных сетей в другие части страны; есть слухи, что он это уже делает. Ситуация в конечном счете приведет к проблемам, которые не разрешить кадыровскими заявлениями о лояльности и почетными медалями от Путина.

Что характерно, когда Путин в марте ненадолго исчез из публичного пространства, слухи о перевороте основывались на этом предполагаемом конфликте ФСБ и Кадырова. Слух оказался всего лишь слухом, но если в нем есть зерно истины, вопрос здесь не столько в специфическом чеченском результате, сколько в том, что в один прекрасный день путинская манера контролировать ситуацию убедит прочие элиты, что Путин больше не может контролировать их интересы.

Иными словами, связь Путина с Кадыровым — еще одно проявление слабости, замаскированное под силу. Внешне это похоже на знак силы: если Путин может делегировать почти абсолютную власть в Чечне, не ограниченную какими-либо законами или институтами, предполагается, что у него самого есть такая власть. Но на деле у него ее нет:

Кадыров не принимает благодарно федеральное руководство, а держит мир и безопасность России в заложниках.

И это соглашение сформировало еще один очаг напряженности внутри российской элиты — напряженности, с которой Путин никак не может справиться.

Фото: Odd Andersen / AFP

V. После Путина: может ли то, что придет вслед за ним, быть еще хуже?

Есть некий соблазн порадоваться тому, что Путин, при всех его ужасных качествах, возможно, уже сейчас запускает механизм, который положит конец его режиму. К тому же трудно сочувствовать элите с ее планом «путинизма без Путина», который описывал Галеотти. Но многие мои собеседники были глубоко обеспокоены тем, что случится, если Путин стремительно утратит контроль или его режим рухнет. Даже оппозиционеры, презирающие Путина и уверенные, что Россия в конечном счете станет лучше без него, озабочены тем, что коллапс режима приведет к хаосу, бунтам или даже гражданской войне.

Путин — брутальный автократ, подавивший всякое несогласие и нарушающий права человека. Но, как они указывают, из этого еще не следует, что то, что придет вслед за ним, не окажется намного хуже. Это не аргумент в пользу сохранения Путина у власти, а скорее наблюдение — насколько опасна централизованная власть в России и каков потенциал катастрофы, если она внезапно разрушится.

Кремль обычно доносит до населения эту мысль, изображая оппозицию как коррумпированную или экстремистскую, как нечто опасное. Правда не совсем такая. Оппозиция настолько слаба политически, настолько лишена организации или очевидной объединяющей идеологии, что на смену путинскому режиму в случае его коллапса придет нечто более опасное, чем коррупция: вакуум.

Наиболее видный оппозиционный политик — Алексей Навальный, красивый, харизматичный молодой человек, которого кто-то назвал «Вольдемортом Путина» из-за того, что Путин избегает произносить его имя, чтобы не делиться с ним политической властью.

На Западе Навальный более всего известен как борец с коррупцией и защитник либеральных ценностей. Но у Навального есть и неприятная сторона: он откровенный этнический националист, выступавший за привилегии русским за счет мигрантов и национальных меньшинств, и он искал союзников среди ультраправых националистических оппозиционных групп.

Эта история вызывала у меня беспокойство, особенно в контексте результатов соцопросов, согласно которым многие россияне питают националистические и даже ксенофобские взгляды. По результатам опроса «Левада-центра», большинство россиян поддерживает лозунги «Россия для русских» и «Хватит кормить Кавказ», а также верит, что мигранты порождают преступность и лишают работы коренных россиян. Можно было предположить, что, сыграв на этих ксенофобских взглядах, Навальный сможет прийти к власти, но при этом вызывала глубокое беспокойство его политическая повестка.

Поездка в Москву изменила мое мнение на этот счет, но вовсе не в том плане, который можно назвать особенно обнадеживающим.

Когда я побывала в предвыборном офисе Навального, я увидела там волонтеров-энтузиастов с горящими глазами; офис сиял и выглядел так же модно, как офисы в Силиконовой долине, но предполагаемый путь Навального к политической власти выглядел совершенно неубедительно. Его фонд, его избирательная кампания — это проекты энтузиастов, направленные на то, чтобы улучшить работу муниципальных служб и уменьшить коррупцию, но, хотя они похожи на достойные попытки политической организации, не видно никаких признаков создания хоть сколько-нибудь жизнеспособной политической коалиции.

Проблема, как я поняла, не в том, что Навальный может объединиться с экстремистами ради создания более эффективной политической оппозиции, а в том, что он и другие российские диссиденты вообще не имеют средств, чтобы сформировать эффективную оппозицию, неважно, экстремистскую или наоборот. Навальный пытался разыграть националистическую карту, появляясь на митингах с лозунгом «Хватит кормить Кавказ», но эти попытки провалились.

Его связи с ультраправыми националистами, похоже, в прошлом. Когда я брала интервью у одного из бывших партнеров Навального, националистического активиста Владимира Тора, тот горько намекнул, что Навальный был ненадежным другом, что он воспользовался националистическим движением, чтобы получить голоса, а после бросил его, когда попытки оказались неудачными.

Верховский, директор Центра «Сова», согласен, что Навальный оказался неспособен трансформировать националистические взгляды в эффективную политическую платформу.

Причина, как объяснил Верховский, — в том, что в России люди ждут политических перемен от государства, а не от аутсайдеров. Путин выдавил Навального из электоральной политики, и теперь тот не может построить эффективную политическую базу. Он и другие оппозиционные политики превратились в диссидентов, не став настоящей организованной оппозицией. Положение Навального стало еще одним примером проблем, стоящих перед всей политической оппозицией в России: популярные идеи, основанные на национализме, борьбе с коррупцией или либерализме, не становятся платформой для популярных кандидатов, потому что россияне относятся к управляемой Путиным системе как к началу и концу политики.

Даже если они ходят перемен, они все равно ждут их от государства, а не от активистов за пределами госструктур.

Сейчас этот политический обычай — преимущество для Путина. Он контролирует все рычаги политической власти. Он может отсечь от политики любую неполную оппозицию, как это случилось с Рыжковым и Пономаревым, или предотвратить политические угрозы от опасных соперников, как это было с Навальным. Но опять же этот источник силы для Путина на коротком отрезке будет иметь катастрофические последствия в долгой перспективе.

Сейчас Путин — единственный выбор. Но это означает, что если его режим коллапсирует после внезапного шока, вызванного либо популярным протестным движением, которое спровоцирует отказ элит от поддержки президента, либо расколом элиты, с которым Путин не сможет справиться, либо чем-то еще, не найдется организованного оппозиционного движения, способного заменить его.

Российское государство — огромное и мощное. Оно контролирует крупнейшую страну в мире, одну из крупнейших армий, развитую систему служб внутренней безопасности и 144-миллионное население, состоящее из разных этнических и религиозных групп. И Путин — не просто центр всего этого: он, согласно его собственному замыслу, ось и краеугольный камень, то единственное, что удерживает все на местах.

Прецедент, который прежде всего приходит в голову, что бывает, когда ось внезапно исчезает, — это не Украина, а Египет или даже Ливия. В этих странах не было хорошо организованной и политически дееспособной оппозиции. Когда диктаторов свергли, в Египте последовали годы насилия и нестабильности, после чего страна вернулась к диктатуре, а в Ливии — гражданская война и хаос.

Разумеется, между Россией и арабским миром много различий, и вероятность революции в специфическом стиле «арабской весны» очень мала. Но важно то, что в странах, где власть сильно централизована, ее внезапный коллапс может быть опасен. И не нужно особо богатого воображения, чтобы представить, как коллапс режима в России может вызвать угрозу, которая выплеснется далеко за границы России. Учтите ее гигантское население и армию, множество ультраправых экстремистов, только что вернувшихся из Украины, где получили боевой опыт, и ее ядерный арсенал.

Нет причин считать, что коллапс режима настанет скоро. Но почти все мои российские собеседники говорили о каких-то апокалиптических сценариях: коллапс, бунты на улицах, переворот, гражданская война.

Возможно, эти страхи — лишь проявление знаменитой темной русской души или повторение уроков хаотических 1990-х. Кроме всего прочего, этот страх хаоса культивирует и сам Путин. Но они, вполне возможно, основаны на вполне реалистичном опасении коллапса. А это значит, что решается не просто вопрос о том, когда Путин удалится на свою дачу, чтобы прожить остаток жизни в статусе отставного государственного деятеля. Скорее коллапс принесет катастрофу, а катастрофа для России может оказаться катастрофой и для всех нас.

Оригинал статьи: Аманда Тауб, «Путин слаб. Российский авторитарный лидер боится потерять власть. И должен бояться», Vox, 8 июля

util