24 Июля 2015, 21:34

Мария Баронова о приличиях и чужой войне

Это не моя война. И даже тема равных прав не моя война. Лично для себя и своих близких я умею отвоевывать любые границы дозволенного — конечно же, при условии, что эти границы не нарушают ничьих других. У моего сына есть три мамы и один папа. У меня есть близкая подруга, с которой я живу в гражданском партнерстве, бывший муж и другие мужчины, которые иногда заботятся обо мне. У меня есть очень много близких друзей, которых, по слухам, не должно быть много, — так что даже это правило я нарушаю. В общем, я счастливый человек. Но я знаю, что есть люди, которые любят помещать у себя в шкафу много-много скелетов, чистить их, холить и лелеять, никому-никому о них не рассказывая. И есть общество — российское общество, в котором в последние годы таким людям стало жить хуже. У этих людей есть чувства, и они пока что еще не готовы пойти на войну за то, чтобы освободить из шкафа собственные скелеты.

Вчера Ксения Собчак подтолкнула нескольких людей к тому, чтобы они были вынуждены сделать какой-то шаг по обсуждению своих внутренних проблем. По обсуждению того, что в другом мире и проблемой-то уже не является. И теперь Ксения Собчак собирает отзывы о том, как жестоко и аморально она поступила. Мне кажется, что это как-то совсем не справедливо. А потому тоже выскажусь.

Для начала — пару слов об отзывах: «Страшно люблю Ксению Анатольевну, но...». Это какая-то жуткая лажа. Ну так просто нельзя. Эти люди возмущены, но живут в мире выгоды, и потому боятся ссориться. Боятся высказать свое мнение, каким бы оно ни было. То есть их отзывы — это максимально неискренние отзывы. Типичные, вообще, для носителей русского языка. Не успевшая зародиться в 90-е культура публичных политических и общественных дебатов, когда все «друзьяшки», но на трибуне готовы перегрызть друг другу глотки, опять умерла. За всех отдувается Жириновский: смеяться после слова «лопата».

Крайне нужное умение жестко спорить, чтобы родилась истина, отсутствует. Нет, не переходить через пять секунд на уровень дискуссии: «Ты пидор! — Сам пидор! — Я твою маму...», а жестко дебатировать, отстаивая либо свое мнение, либо мнение своих избирателей. Да и избирателей нет. Есть электорат, чаще почему-то обитающий в районе психиатрической больницы. В англоязычном дискурсе все это есть, — а мы со своим великим и могучим вдруг превращаемся в патриархальных закомплексованных восточных людей, лишь бы никого не обидеть. Между вежливыми улыбками и началом стрельбы — пара шагов, а больше ничего и нет. И посреди этого одна женщина, которая каждый раз пытается развить культуру дебатов.

Антон Красовский единственный смог высказать свою позицию, попутно просветив публику на тему американского движения, — и спасибо, что у нас есть хотя бы один Красовский. Осталось сделать так, чтобы их было сто. С его точки зрения, Собчак нельзя было выводить на путь войны того человека, который вообще не про войну: «Это моя война, я сам ее объявил. Я готов на ней погибнуть. Но готов ли я принести в жертву этой войне кого-то еще?». Красовский не готов, и, в общем-то, его мотивация понятна.

Теперь — переходя к самой теме того аутинга, который сделала Собчак, и насколько это плохо или неплохо.

Однажды Тоня Самсонова рассказала мне о модели, по которой действуют антропологи, когда попадают в новое племя или какую-то новую культуру. Для изучения социума, который им надо описать, они нарушают максимальное количество правил, которые касаются даже их собственных представлений о приличном. Делается это, чтобы понять, каковы границы сообщества: что в нем можно, а что — нельзя. После этого составляется карта общества и прописываются его основные правила. Условно говоря, попав в дикое племя, так можно кодифицировать законы этого племени. Но в процессе кодификации тебя могу и съесть.

Понятно, что такие навыки — исследовать границы в обществе — есть не только у тех, кто становится антропологом. Большинство людей с этими навыками вообще никогда не займутся наукой и никогда не станут изучать чужие сообщества. У всех этих людей, как у электрического заряда нет определения. Но все они обладают сходными важными свойствами.

Например, именно они в детстве, когда учительница пытается привить всем в классе выученную беспомощность заявлениями вроде: «А ты, Иванова, особенная, тебе особое приглашение нужно?» — вдруг отвечают: «Да, я особенная, мне нимб жмет». Именно эти люди вдруг начинают негативно и бурно реагировать на сообщения: «Всех все устраивает, а чего вам надо?». Именно эти люди начинают менять поведение «авторитетов» общества в положительном направлении. Хотя иногда тем самым и вызывают поначалу массовые репрессии, если авторитет слишком авторитарен и безумен.

Если группе из десяти человек более авторитетная личность скажет, что нарисованный овал на доске является кругом, то девять из десяти, даже внутренне подозревая, что перед ними овал, ничего не скажут. А вот этот десятый встанет и скажет: «Ребят, да вы чего, тут же овал, а наш авторитет либо ошибается, либо вообще нас обманывает». Девять человек при этом сначала будут уговаривать сесть десятого на место и не отсвечивать. И дальше все зависит от его желания и силы воли. Если он не остановится и продолжит свою агитацию, то возникнут первые сомневающиеся, а потом они уже перетянут на свою сторону остальных. Авторитету останется либо присоединиться и возглавить протест, либо уступить место новому лидеру.

Так меняются границы общества. Так меняются границы морали. Я убеждена, что человек, являясь существом с очень низкой врожденной моралью, никогда не ухудшает свою мораль, а в процессе онтологической эволюции, за счет своего безграничного на фоне других видов интеллекта, только улучшает моральное состояние общества и свое собственное.

Ну и, конечно же, такие «антропологи» иногда и без всяких возвышенных целей, не стремясь срочно и навсегда изменить социум, используют свой навык говорить то, что другие сказать боятся, в своих личных целях. Причем вроде бы и в личных, — но в итоге все равно они делают общество более удобным для жизни. Лично для себя. Чтобы было меньше лицемерия. Чтобы, в конце концов, не мучиться от созерцания того, что посреди улицы стоит розовый слон, а все делают вид, что никакого слона нет. Некомфортно им смотреть на то, как другие люди отворачиваются от слона. «А ты сначала докажи, что это слон: где твой пруфлинк, что слон выглядит именно так? У нас нараене слонов отродясь не было!»

И это свойство — оно как с этнической принадлежностью. Просто генетическая особенность некоторых людей. Некоторые берут и такими рождаются. Это не плохо и не хорошо. Но это очень нужно любому социуму. Чтобы были люди, которые встанут и скажут свое — в реальности совсем не уникальное — мнение, когда другие просто не обсуждают тему. Любому социуму нужно, чтобы эти люди, у которых есть внутренние силы поплыть против течения и начать публичные дебаты, начали бы такие дебаты.

Кто-то в этот момент начинает говорить лично про Ксению Собчак: «Да она плоть от плоти этой системы! Ей просто можно». Все так, все так. Только почему тогда другие в этой системе сидят и молчат? Иногда завидуют, что она так может, иногда считают, что Собчак предатель. Но молчат. Потому что у них для этого нет внутренних сил. Потому что такая внутренняя возможность возникает сама по себе и не имеет прямого отношения к той среде, в которой ты родился. Хотя, безусловно, есть генетическая закономерность в том, что у смелых родителей рождаются смелые дети. И в тех странах, где нет традиции расстреливать каждое третье поколение элиты, эту закономерность легче проследить.

А про «подставить хороших людей»? Про переживания о том, что же будет с тем, кого приведешь в пример и так далее? Ну тут уже требуются гораздо более серьезные внутренние силы. На то, чтобы встать и сказать что-то такое, за что тебя будут порицать, говорить, что ты подставила человека, и, может быть, он возьмет потом и сопьется. А может быть ведь не сопьется, а станет сильнее? Такие люди предоставляют возможности тем, кто боится. Стать сильнее и круче — либо не выдержать собственных страхов и спиться. Раньше выбора не было, и каждый в наших болотах исходил из соображения: «Зачем думать завтра о том, о чем можно подумать послезавтра?». А теперь придется ускориться и самому расшевелить болото. Или же утонуть в нем.

И ведь никто не обсуждает, плохо ли Собчак, когда на нее устремляется очередной поток вторичного продукта на тему: «Как она могла нарушить правила нашего социума всегда обо всем аккуратно молчать и не подставить кого-то?». Никто же не волнуется за ее состояние в этот момент. Все предполагают, что она сильная, чувств у нее нет, ей «вообще в жизни повезло», и потому справится. Так что будем только порицать и груз вины наваливать, добавляя осторожное, чтобы оставить себе лазейку: «Очень люблю Ксению Анатольевну...». А Ксения Анатольевна, конечно, не видит этого всего, ага.

И правда же справится. Потому сильные и смелые люди должны и дальше так рисковать. Если говорить о мужчинах, то такие люди иногда начинают войны. Но даже эти войны кому-то нужны. Женщины гораздо чаще стараются избежать войн и начинают вот такие социальные дебаты.

И лидерство, а также умение заразить других какой-то идеей, сделать кого-то сильнее или погубить его в водке и страданиях из-за изъятого любимого скелета, — это именно про внутреннюю решимость что-то поменять. Причем всегда это приводит в конце к общественному благу. На этом пути иногда бывают жертвы. И тут тоже нужен навык лидера. Нужно уметь встать и, понимая всю свою ответственность, мужественно выслушать слезы и проклятия близких жертв, расплатиться, может быть, и идти дальше.

Это не плохо и не хорошо. Просто некоторые люди такими рождаются.

util