21 September 2015, 15:04

Радиоинженера Геннадия Кравцова осудили на 14 лет строгого режима. Адвокат: «У ФСБ брутальная методика, хорошо отработанная»

Геннадий Кравцов с женой Аллой. Кадр: видео RFE/RL

Судья Николай Ткачук на закрытом заседании приговорил 46-летнего радиоинженера Геннадия Кравцова, бывшего сотрудника ГРУ, к 14 годам колонии строгого режима

Вина Кравцова, по версии суда, состояла в том, что через несколько лет после увольнения из ГРУ он в поисках работы послал резюме в Швецию. Спецслужбы посчитали, что он совершил госизмену.

Адвокат Иван Павлов рассказал мне, как проходил за закрытыми дверями судебный процесс по делу Геннадия Кравцова и что собирается делать защита.

— За несколько дней до оглашения приговора вы говорили о трех возможных вариантах развития событий. Вариант «негативный» — большой срок: все, что больше 10 лет; вариант «компромиссный» — все, что дольше четырех лет. Вариант «хороший»: судья может переквалифицировать статью с 275-й, о госизмене, на статью 283 — о разглашении гостайны. В таком случае судья может сказать: вот тебе три года условно или срок за отбытым. Чуда не случилось. Что теперь защита собирается делать?

— В любом случае, поскольку защите не дали ничего сделать для Кравцова, конечно, это плохо. Защите просто открыли дорогу: во-первых, в апелляции в Верховном суде нам будет гораздо легче — слишком много нарушений. Во-вторых, мы будем обращаться в Конституционный суд. Проблемы, которые обозначились в деле Кравцова, — это проблемы конституционно-правового характера. Во-первых, это касается применения в суде неопубликованных нормативных актов. Даже не просто неопубликованных нормативных актов, а применение в суде тех нормативных документов, с которыми обвиняемого даже не ознакомили. Мало того — не ознакомили, но эти нормативные акты были приняты после того, как обвиняемый уволился в запас. То есть Кравцова обвинили в нарушении правил, знакомиться с которыми ему не дают. Это правовой нонсенс.

— С какими сложностями столкнулась защита в этом процессе?

— Защиту ограничивали в ознакомлении с этими же нормативными актами. А как адвокаты могут профессионально выполнять свой долг, когда от них скрывают законодательные документы? Кроме того, нам просто не дали подготовиться к защите, ограничив доступ к материалам дела.

— Дело слушалось за закрытыми дверями. Кто-нибудь, кроме адвокатов, подсудимого, прокурора и судьи, был в зале? Вы сидели в суде?

— В суде сидел представитель ФСБ, который руководит конвоем. Он сидел рядом с конвоем и наблюдал за ходом процесса. В самом начале слушаний я поставил вопрос о нахождении в зале посторонних лиц, которые делали нам замечания о том, чтобы мы Кравцову «что-то не то не передавали». Судья сказал: «Я проверял, у него есть допуск». «Ну мало ли что у него есть, — сказали мы, — дело за закрытыми дверями слушается, и закон для всех один». Несмотря на это представитель ФСБ присутствовал в зале судебного заседания, притом что дело слушалось в секретном режиме.

— Я слышала от других адвокатов, что по делам о госизмене в суде для записей выдают секретные тетради. Так было и в деле Кравцова?

— Да, нам выдали тетради, на которых стоит гриф «совершенно секретно», инвентарный номер, пронумерованы страницы. И вот, пожалуйста, если мы хотим делать какие-то записи, в которых могут быть секретные сведения, то мы должны были вести эти записи в секретных тетрадях.

Мы сказали: «Дайте хотя бы законодательство, которое предусматривает ведение этих тетрадей. Ведь там должно быть написано, что мы мы можем туда записывать, что не можем». Ответ судьи: «Нет, нельзя, потому что законодательство секретное».

Я: «Но мы же подписку дали о неразглашении секретов. Дайте нам ознакомиться с законодательством». Судья опять: «Нет!»

Мы: "А как нам защищаться? Вы потом нас обвините в чем-то, обвините, что мы что-то нарушили. А мы это что-то даже не читали. И судья несколько раз говорил о том, что мы, адвокаты, слишком активны в своих желаниях получить доступ к материалам дела, которые составляют гостайну, что является предпосылкой к возможному совершению преступления по разглашению гостайны.

— То есть он говорил о преступлении, которое вы, адвокаты, могли бы совершить?

— Да, судья говорил нам: «Уж не для этого ли вы собираете сведения, чтобы их разгласить?

— Вы что, не имели права фотографировать материалы дела?

— Нет. Секретные материалы — нет.

— А раньше как было?

— Раньше в подобных процессах адвокаты имели право копировать материалы. Раньше копировальная техника была другая. Препятствия со стороны суда и следствия, конечно, были, но не такие, как сейчас. Ну вот, например, в деле Григория Пасько, когда я по нему работал в 2001 году, препятствий не было. Я приносил с собой в военный суд, где слушалось это дело, ксерокс. Оставлял ксерокс в канцелярии суда. И на этом ксероксе я переснимал материалы дела. Секретные документы, может быть, и нельзя было снимать. Но особых препятствий к тому, чтобы эти материалы снимать, у меня не было.

— А обвинительное заключение вы тоже не имели права с собой уносить?

— Обвинительное заключение не секретное.

— А что секретно?

— Экспертизы, кое-какие протоколы допросов секретны.

— А сколько вообще в этом деле томов? Это дело большое?

— Маленькое дело. Четыре следственных тома.

— По какой статье судили Кравцова? По старой редакции 275-й статьи («госизмена»)?

— Да, ему вменяют ту редакцию 275-й статьи, которая действовала до поправок, которая предусматривает необходимость доказывания органами обвинения, что деятельность Кравцова была враждебной против России и он действовал в ущерб внешней безопасности России. То есть такую сложную конструкцию нужно доказать. Но следствие на это не обращало вообще никакого внимания.

Следствие абсолютно проигнорировало необходимость доказывания дополнительных признаков состава преступления.

Это очень существенно и имеет значение для понимания, доказана или не доказана вина Кравцова. То есть следует ли его осудить или оправдать.

Но ведь в нашем суде все не так. В советское время, когда у судьи спрашивали: «Могли бы вы посадить невиновного человека?», — судья подумал и говорит: «Нет, я ему дам ’’условно’’». Так и здесь. Невиновному человеку не 15 лет дать, а ниже низшего, например, или условно. Или переквалифицировать на что-то менее тяжкое и разойтись. А может, даже и не отпустить, но дать ему три года по 283-й статье («разглашение гостайны») и отправить обратно в изолятор. Или два с половиной года — и он посидит там еще годик.

— А зачем вообще было возбуждено это дело?

— Возбуждение подобного дела — это повышение по службе для всех, кто в деле участвовал. От гособвинителя до оперативника — погоны, повышение.

— Кравцов в самом начале, когда его задержали, признал свою «вину» в том, что пересылал резюме в Швецию А потом он отказался от своей вины?

— А от чего ему отказываться? От того, что он отправлял письмо в Швецию? Мы не могли с этим спорить. Восемь протоколов, где он в трезвом уме говорит о том, что отправляло это письмо в Швецию, это письмо, найденное у него на компьютере, — все говорит о том, что он отправлял; он комментирует каждую строчку этого письма в протоколах. Поэтому говорить, что он не писал письмо в Швецию, было бы просто смешно.

— А что вы посоветуете делать людям, которые окажутся в похожей ситуации, которых могут обвинить в госизмене почти на пустом месте, как это произошло со Светланой Давыдовой и Геннадием Кравцовым? Что им делать?

— Надо написать большими буквами. Что должен сделать задержанный, арестованный?

Первым делом — просто замолчать. Успокоиться и замолчать. Не перебивать допрашивающего тебя.

Второе, что надо сделать, и лучше параллельно, — родственники должны бежать к своему знакомому адвокату. А задержанный, когда к нему приходит адвокат по назначению — «рояль в кустах» — должен отказаться от этого адвоката по назначению. «Я не хочу тебя и знать тебя не хочу. Мне нужен мой адвокат». Лучше заранее знать, к какому адвокату в случае чего обращаться. Мы ведь более или менее знаем, к какому врачу мы хотим пойти. Хотя бы, по крайней мере, известный адвокат, который не обманет, как, например, Стебенев, и подыщет потом какого-то другого адвоката.

Это универсальный правило. Не только для дел, связанных с ФСБ, Но с ФСБ особенно, потому что у них брутальная методика, очень хорошо отработанная. Взвешенная и очень профессиональная. Они ведут себя, как нацеленные на какой-то результат. Если полицейские, например, и следователи из Следственного комитета могут еще как-то церемониться, то эти, из ФСБ, не церемонятся.

Утром — обыск. А самого человека везут к следователю на допрос. Там его ждет адвокат. Допросили, потом «в суд давайте съездим — там формальность». Там быстро-быстро, раз — арест.

Потом раз — привезли уже арестованного. С тем же адвокатом. А следователь уже приготовил постановление о привлечении в качестве обвиняемого. Допросил его в присутстиви адвоката; тот же протокольчик, когда мы вас допрашивали в качестве подозреваемого, перепишем сюда. И все — у следователя есть показания. Подтверждение показаний новыми показаниями. И больше следователю обвиняемый не нужен. Обвиняемый будет сидеть и ждать. Пока его будут знакомить с заключениями экспертиз, с протокольчиками. Но следствие будет идти уже отдельно, а обвиняемый будет сидеть и баланду есть.



ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Апофеоз секретности в деле радиоинженера Кравцова

Геннадий Кравцов: «Не будет в нашем государстве благополучия, если нельзя в нем удержать специалиста, кроме как тюрьмой»

util