25 November 2015, 09:00

The New York Times: «Чрезвычайная политика Путина»

Максим Трудолюбов в статье для The New York Times рассказывает о том, как Владимир Путин извлекает выгоду из трагических событий, и предсказывает его следующие шаги

После террористических атак в Париже для Владимира Путина изменилось многое. Фразы о том, что агрессия в Крыму и Восточной Украине показывает, что Путин — большая угроза для Запада, чем ИГИЛ, были эффектным аргументом критиков Барака Обамы, но теперь это уже позавчерашние новости. После совместных франко-российских авиаударов по ИГИЛ можно считать, что Россия де-факто — уже союзник Запада. Записанный уже было в парии Путин получил шанс поправить свое положение, или по крайней мере так видится со стороны.

Еще несколько недель назад Франсуа Олланд объявил, что Россия — «не наш союзник в Сирии», и предупредил, хотя и косвенно, что Путину стоило бы воздержаться от поддержки убийственного режима Башара Асада. В августе Франция отменила передачу России двух вертолетоносцев «Мистраль» и вместо этого продала их Египту. Но все перевернулось. На этой неделе президент Франции собирается посетить Москву и Вашингтон, чтобы способствовать российско-американскому сотрудничеству ради уничтожения «Исламского государства».

Путин — признанный мастер использования чрезвычайных ситуаций, реальных или вымышленных, для достижения своих целей. Достаточно вспомнить, как он укрепил свою власть, искусно представляя своих критиков внутри страны в искаженном свете, и как воспользовался угрозой экстремизма для централизации российской политической системы. В сущности, он применяет свою фирменную чрезвычайную политику, чтобы держать страну в почти перманентном состоянии тревоги; интересы безопасности ставятся выше политических, юридических и экономических свобод.

До терактов в Париже перспективы путинской ближневосточной авантюры выглядели не особенно обнадеживающе. Россия поддерживала асадовский режим своими ВВС, но в наземных действиях ни армия Сирии, ни ее иранские союзники не добились никаких успехов против повстанцев; при этом «Исламское государство» вовсе не было основной целью. Затем, 31 октября, российский авиалайнер, перевозивший туристов из Египта, разбился на Синайском полуострове. Создавалось впечатление, будто Путин завел свою страну в смертельную трясину, а его ни в чем не виновные сограждане вынуждены были расплачиваться.

Хотя россияне понимали, что лайнер погиб от взрыва бомбы, Кремль долго не делал официального заявления о теракте, тем самым освобождая Путина от политической необходимости возмездия. Вместо этого была предпринята сложная логистическая операция по эвакуации примерно 70 тысяч российских туристов из Египта и отправке их багажа домой отдельно, военно-транспортной авиацией. Сообщавшиеся в телевизионных новостях подробности выглядели сюрреалистически даже по стандартам государственных СМИ: не было сказано ни слова о причинах эвакуации и политическом контексте. Поскольку казалось, что никто не знает причину катастрофы, реакцию семей ее жертв в основном подавали приглушенно.

В четверг 12 ноября ИГИЛовские террористы-смертники взорвались на рынке в Бейруте, убив 43 человека. На следующий день был нанесен удар по Парижу. Путин перехватил инициативу. В воскресенье 15 ноября он воспользовался саммитом G-20 в турецкой Анталье, чтобы встретиться с глазу на глаз с Обамой и дать недвусмысленный сигнал о готовности к компромиссу относительно места Асада в будущей Сирии. В понедельник 16 ноября Путин и Франсуа Олланд договорились о координации ударов по ИГИЛ. Во вторник 17 ноября Путин объявил, что российский авиалайнер был уничтожен взрывом бомбы, и поклялся покарать террористов.

«Мы будем искать их везде, где бы они ни прятались, — сказал он. — Мы их найдем в любой точке планеты и покараем». Когда он говорил это, российские ракеты уже были запущены со Средиземного моря по твердыне ИГИЛ — городу Ракка.

Тем, кто следит за действиями Путина, такое поведение должно показаться знакомым. В сентябре 1999 года премьер-министр Путин начал войну против чеченских сепаратистов с клятвы, что Кремль будет «преследовать террористов везде. <...> В туалете поймаем — мы в сортире их замочим».

Та война сделала Путина лидером. Его цель, тогда в Чечне, теперь в Сирии, — усмирить беспокойный регион, дав карт-бланш лояльному к нему местному лидеру, неважно, насколько жестокому, чтобы он обрушился на джихадистов, сепаратистов и прочих врагов, ради поддержания стабильности.

Так же, как шестнадцать лет назад, когда Путин на волне кризиса стал национальным лидером, Путин возвращается на мировую сцену в момент, когда Франция и ее западноевропейские соседи в состоянии крайней тревоги. Как заметил журналист Леонид Бершидский, он, вероятно, считает себя большим специалистом по борьбе с терроризмом, чем любой другой глава государства в современном мире. Из-за масштабного вмешательства Москвы в ближневосточный конфликт ни одно существенное решение, касающееся ответа Запада на действия ИГИЛ, невозможно принять без Кремля. США приходится принимать во внимание франко-российское сотрудничество. Президент Обама, в воскресенье призвавший Путина действовать против ИГИЛ совместно с западной коалицией, во вторник встретился с Олландом, который, в свою очередь, в четверг проведет переговоры с Путиным в Москве.

Обоим президентам — и Обаме, и Олланду — стоит помнить, что Путин умеет действовать быстро. Оперативное предложение помощи Олланду — это тонкий ход, подрывающий трансатлантические связи. Крымский кризис давно забыт, а Украина стремительно уходит из поля зрения. Когда этот вопрос снова возникнет перед западными и российскими дипломатами, Кремль наверняка будет настойчиво увязывать партнерские отношения в Сирии с уступками Запада в Украине.

Хотя трудно предугадать, каких уступок Путин потребует в обмен на сотрудничество в кампании против ИГИЛ, совершенно ясно, что ему нужно в Украине: изменения в конституции, выборы, которые приведут к власти промосковское правительство, и урегулирование конфликта, которое удержит страну на кремлевской орбите.

Сейчас, когда Запад в смятении и тревоге, Путин снова на высоте положения. Его позиция ясна: усиление пограничного контроля, строгое ограничение потока беженцев и общая консолидация административной власти государства. У такой политики в Европе много приверженцев. Предстоит ли нам увидеть своего рода конвергенцию? Каким будет следующий ход в этой международной игре в трехмерные шахматы? Спросите Обаму или Олланда.

Оригинал статьи: Максим Трудолюбов, «Чрезвычайная политика Путина», The New York Times, 23 ноября

util