30 Января 2016, 15:44

Симон Кордонский: «Мы не знаем, где мы, к какой группе относимся и в какое время живем»

Ведущий российский социолог Симон Кордонский объясняет, что большая часть страны живет вне государства — в параллельной реальности с архаическими структурами и промысловыми сообществами, а объединяют нас лишь внутренние войска, язык, рубль и телевизор

Наш главный исследовательский метод — наблюдение на местности. Контингент «вышки» вы себе представляете. Когда они попадают в деревню Коми или на Горном Алтае, у них случается когнитивный диссонанс. И мы их так учим. Без всякого инструктажа, просто включенное наблюдение. Посадил человека на крыльцо в сельском магазине: вот и сиди полдня, а вечером придешь и расскажешь на кругу, или скажем научней, на семинаре.

В силах ли мы описать реальность? Наши попытки, естественно, упираются в то, что формальное, «официальное» описание никак не соотносится с тем, что мы видим непосредственно на месте.

КТО МЫ

Наша официальная статистическая картинка совсем не учитывает тех реалий, которые возникли за последние 20 лет. А это реалии очень мощные, и самая мощная из них, наверное — это поиск национальной идентичности.

Сталинские «нации» были созданы в конце 1920-х годов, когда создавались языки, национальные школы, и существовали до конца 1980-х годов как «статистические» нации. А после того как исчезла партия, эти статистические нации начали превращаться в живые.

Как они ищут свою идентичность? В мордовской деревне мы видели, как работницы клуба конструировали национальные мордовские костюмы. У них на столах лежали альбомы с самыми разными образцами, и они делали оттуда выкройки, конструируя внешний атрибут своей идентичности.

В еще более жесткой форме мы видели этот процесс на Алтае. Там 11 родов были объединены в учетную категорию «алтайцев». Осознание своей принадлежности проходит как дивергенция внутри «алтайцев» по тем же 11 родам, и каждый род пытается создать себе историю, обосновать свое существование.

Но идентичность в целом, а не только национальная — это у нас огромная проблема. Вы знаете, ни в одной аудитории мне не смогли ответить согласованно на 3 вопроса.

Первый вопрос: В какой части света мы сейчас находимся? В Европе, Азиопе, Евразии, понимаете? Обычно люди точно знают, где они живут, а здесь однозначного ответа, согласованного не бывает.

Симон Кордонский.

Далее: к какой социальной группе вы относитесь? Или ваши родители? Нет ответа. Отдельно военнослужащие, госслужащие, бюджетники, а в целом аудитория не понимает вопроса. Профессии не структурируют социальные группы.

И третий вопрос: в какое время историческое, в какую эпоху вы сейчас живете? Капитализм, социализм, рабство — что у нас сейчас?

Кстати, эти три вопроса в психологической больнице задают на первом же приеме. Отсутствие ответа на них означает, что мы находимся в аномии.

Все наше общество находится в аномии. Мы не знаем, где мы, к какой группе относимся и в какое время живем.

Привести его к норме — задача политика, а не социолога. Но для этого политики должны думать в тех категориях, в каких мы сами себя описываем. Но мы сами себя не описываем ни в каких категориях.

ГДЕ МЫ ЖИВЕМ

Система расселения в нашей стране была создана в результате трех миграций, инициированных государством: столыпинской, сталинской и хрущевской. Она создавалась под свои задачи: рудники, лагеря, шахты и все прочее.

Сейчас это меняется. С одной стороны, опустыривание страны, с другой — концентрация поселений вдоль трасс. Возьмите любую трассу на выезде из Москвы. Фактически там по 20-30 км — это населенная зона вдоль трассы. Она разделена между разными муниципалитетами, а по жизни это одно пространство, которое обслуживает дорогу. Линейные города.

Третий случай — на пустоши остается поселение, но в нем нет никакой власти. Такие пункты не существуют юридически, но по факту они есть, и там живут люди. У меня два сотрудника проехались по Мезени. Есть такая река в Архангельской области длиной 800 км. Они насчитали 20 поселений, в которых никаких признаков власти нет, полная автономия, при наличии хозяйственных и прочих спецификаций.

Или еще один своеобразный пример — Анапа. Мы приехали в город и чувствуем, что не можем «воткнуться» в эту реальность, ничего не можем понять. И только в общении со знакомыми генералами, которые там осели на пенсию, вышли на реальные структуры власти. Оказалось, они образованы отношениями между тремя диаспорами — греками, казаками и армянами. Там деньги серьезные: 14 км берега, миллион, иногда два миллиона отдыхающих, и каждый не меньше 1000 баксов оставляет. Посчитайте: в год миллиард баксов снимается с 14 километров берега. И как их поделить, чтобы не было конфликта? Этим занимаются главы трех диаспор. А генералы, поселившиеся там, выступают в роли буфера между официальной властью и диаспорами. Так что правосудие на деле осуществляется этими генералами.

Основной запрос от неформальной России к существующей системе — на оборонительную функцию от внешних врагов, с чем и связана вся наша радость по поводу внешних побед.

Значение «Крыма» не в том, где его обычно видят. Это же ответ на вопрос: «А где мы живем?» Крым позволил конкретизировать идентичность территориально: мы живем в стране, которая приросла Крымом.

Вы нас защищаете оттуда, вы нас защищаете от некоторых внутренних врагов, чтобы они не разнесли всю поляну, а дальше мы спокойно существуем, и вроде с вами договорились. Когда системе не хватает денег, она периодически начинает пытаться залезть в эти общественные закрома. Но им в ответ: ребят, вы защищайте, выполняйте функцию, и больше от вас ничего не требуется. Получается, что сейчас и есть рецепт стабильности. Возникает вопрос, насколько этот рецепт может быть долговечным. Видите ли, там — воюют. Мы тут внутри питаемся потихоньку, одеваемся, но что им от нас требуется?

ЧЕМ МЫ ЗАНИМАЕМСЯ

Официальные выкладки в связи с «кризисом», «санкциями» никак не коррелируют с реальностью. На сколько уменьшилось потребление? По официальной статистике — 10%. Но какой бы срез мы ни брали, хоть московский, хоть региональный, на любом срезе получается, что потребление ощутимо не уменьшается. Ассортимент меняется, люди переходят из больших универмагов в маленькие магазинчики, но, тем не менее, в целом уровень потребления остается. За счет чего? Откуда бабки?

В одной поездке мы взялись это прояснить. И только на четвертый день в случайном разговоре вылезло, что четыре района (два — в Волгоградской и два — в Воронежской области) объединены в единые распределенные мануфактуры по пуху. То есть кто-то выращивает овец и коз, кто-то их вычесывает, а кто-то обрабатывает, шерсть отмывает, так что в дома она уже поступает отмытой, отбеленной, и там ее распушают и вяжут, в том числе дети, начиная с 5 лет. Ярмарка ночная, с 4 до 10 утра, 3 дня в неделю, оптовики — цыгане. Закупают они все это дело и развозят пуховое вязание по все стране.

Значит, кто-то обеспечивает им фактическую независимость от государства и определенный образ жизни. И она архаична, эта структура. Причем нет там никаких политических ориентировок. Они смотрят телевизор, как бесконечную мыльную оперу, не различая программы аналитические, новостные и развлекательные. Люди из телевизора для них — просто персонажи, за которых можно переживать. Но к обыденной жизни они отношения не имеют, ни люди, ни их слова, тем более что сейчас в телевизоре даже материться нельзя.

ЧТО НАС ОБЪЕДИНЯЕТ

Я не думаю, что сегодня распад России возможен. Если изнутри страны смотреть, то да, есть автономии, которые претендуют на выход. Но, мне кажется, эти движения больше страшилки. Они не мыслят себя вне этой территории и изобретают национализмы, которые служат основанием для выбивания дополнительных ресурсов.

Настоящему национализму помешают внутренние войска, а также русский язык и рубль. И телевизор. Вот то, что сплачивает страну.

И что это за страна? Это промысловые сообщества, сплоченные теневой деятельностью, которая на самом деле вся на виду. У нас 11 городов-миллионников и еще несколько городов, в которых есть политическая жизнь и вообще хоть что-то происходит. Заметьте, большая часть регионов вообще не светится в средствах массовой информации. Их нет в информационном поле, они живут своей жизнью, и эта жизнь связана только с поиском ресурсов. Как Мордовия или Коми, где есть лесные мануфактуры неформальные. Я не знаю сейчас, но пару лет назад вход в бизнес стоил 15 миллионов рублей. Это деляна, лесопилка и сушилка. Оформление документов тоже входит в пакет на экспорт. То есть ты приезжаешь в район, где ни одной лесосеки не зарегистрировано. Просто нет лесной промышленности и лесного района нет. Но на станционных путях стоят эшелоны с лесом. Причем не сырым, а обработанным и высушенным — доски, брус.

Ясно, что такой бизнес не может идти помимо главы администрации региона и много выше. Вот это теневая деятельность — если ее можно называть «теневой», она же вся на глазах — и сплачивает людей в некоторую общность.

Доля неформального сектора, по данным Минэкономики, 42% процента. Я думаю, что в разы надо увеличить. И тогда получается, что мы живем в успешном государстве, более или менее. Да, я считаю, что у нас нормальное государство, успешное. Это ведь не рыночная экономика. То, что мы сейчас видим, это восстановление производственной кооперации, ликвидированной Хрущевым в 1956 году. Она обеспечивала до 70% потребления. Вместе с потребкооперацией, которая обеспечивала распределение. А что такое производственная кооперация? Это промыслы. Промыслы принципиально не бизнес: их нельзя продать, в отличие от бизнеса, в промыслах нет бухгалтерии. Это два основных качества.

Как только Ходорковский решил превратить нефтяной промысел в бизнес, он сразу получил соответствующий срок.

И вот эта ресурсная, промысловая структура — она у нас везде. Почему никто из метрополии не приезжает и не пытается эти деньги в свой карман положить? Пока это были слишком маленькие деньги, а у власти были деньги нефтяные, не стоило связываться. Сейчас, как видно по дальнобойщикам, уже начинают прицениваться. Получается, если деньги у государства будут кончаться, один из ресурсов — это попытаться перекинуть на себя теневые потоки. Это приведет к расползанию конфликтов типа «Платона» и конфликтов, связанных с расчисткой финансового рынка. Это явления одного ряда. Что называется, «улучшение налогового администрирования», когда статистический ВВП падает, а налоговые сборы растут. Это все звенья единой цепи попыток государства, если не нарастить, то сохранить кормовую базу в условиях, когда большие нефтяные деньги ушли. Как результат, количество зарегистрированных предпринимателей у нас уменьшилось на 400 тысяч, по-моему. Люди переходят в тень, где их налоговая не достает. И имеют дело уже с ментами и контролирующими органами напрямую.

В КАКОЕ ВРЕМЯ МЫ ЖИВЕМ

У нас нет линейного времени. У нас странная штука со временем произошла, еще в советские времена. Я имею в виду социальное время. Оно же было искусственно разделено на плохое прошлое, светлое будущее и настоящее, которое переходит в светлое будущее в ходе строительства этого будущего. Мыслящая часть нашего общества разделилась на людей, которые были ориентированы на прошлое (традиционалисты), на будущее (прогрессисты) и на настоящее (аппаратчики).

У нас проблема какая — у нас будущее воспринимается как повторение хорошего прошлого. Но у разных людей различается, какое прошлое хорошее. Кто-то говорит, что это еще до Крещения Руси было, хорошее прошлое. Кто-то говорит, что в 1861 году кончилось плохое. Кто-то говорит, что плохое кончилось в 1917 году. Конфликт идет вокруг прошлого. Единый учебник истории — это попытка сделать единое прошлое и тем самым единое будущее.

Сейчас у нас будущее — это повторение настоящего. То есть будущего нет, завтра будет то же, что сейчас.

Ведь сейчас аппарат остался один, он разорвал все связи. Вечное настоящее аппарата. И он остался в настоящем времени, и он воспроизводит себя. И больше ничего он не может. Ему не на что надеяться и не во что верить, кроме дурного «вечного настоящего».

После неудач на Украине от трехлетнего плана снова перешли к годичному, а на самом деле к трехмесячному финансовому плану. То есть горизонты сплющились. И будущего нет даже по нефти. Даже нефть не задает горизонты планирования. Наша экономика себя доедает.

ВО ЧТО МЫ ВЕРИМ

Интересный вопрос: есть ли у нашей системы идеология? Нет. Я несколько лет потратил на то, чтобы читать то, что никто не читает. Фантастика, мистика, все прочее. Оттуда можно вычитать настоящую «идеологию».

Вот Перхель, человек из Челябинска, написал трилогию. Там Россия проиграла войну. Европейская часть вся оккупирована. В Челябинске организовали сопротивление оккупантам. Всячески их истребляют. Это один тип литературы.

Второй тип — это фантастика. Есть некоторое российское будущее. Опять же, это будущее имперской сословной структуры, которая воюет против иноземных захватчиков. Это огромный пласт литературы, тысячи наименований, картина мира, которая транслируется в этих книжках. Они же покупаются. Зайдите в любой книжный магазин в провинции — там только эта литература и есть.


У нас рядом «Библио-Глобус». Я беру студентов с рулетками, и мы идем мерить картину мира. Этот магазин показательный. Берем метры: сколько в магазине занимает «история». Стоит какой-нибудь Бушков, а в его книге ссылок нет. Значит, это не история, а квази-история. Мифологизированная история — это 90% процентов исторической литературы.

Дальше берем медицину — ее всего полтора метра. Собственно медицина занимает 10-20 см, все остальное — самолечение, травы, косметика.

Берем политику. На первом этаже есть раздел «Всякое разное». Когда-то там целую полку занимала «История сталинизма», издания Росархива. Сейчас это место занимают творения квази-политиков и философов. Странное чтиво, совершенно. А в каком разделе находится социология? «Эзотерика»!

Полный текст лекции Симона Кордонского читайте здесь.

util