2 February 2016, 11:00

The American Interest: «Превращается ли путинская Россия в „безумное государство“?»

Редактор журнала The American Interest Адам Гарфинкл рассуждает о противоречивом отношении путинского режима к США и делает из этого страшные выводы о возможном будущем Земли

В нашем построенном в 1844 году доме в пригороде Вашингтона, который мы с любовью называем Антебедлам (по-латыни «до того, как начался бедлам». — Открытая Россия), у нас с женой четкое разделение труда. Когда она готовит, я занимаюсь уборкой, а когда готовлю я, в доме прибирается она. Я разбираюсь со всеми счетами, а она обеспечивает причины для появления большей части счетов. И мое дело беспокоиться, а ее — успокаивать меня. Она из давних жителей Новой Англии, а эти люди, насколько я знаю из своего опыта, редко показывают свои эмоции. Стоицизму некоторых из ее родственников мог бы позавидовать даже кубик льда.

Выполнять обязанности главного беспокоящегося не так-то просто. Иногда для беспокойства просто нет поводов, по крайней мере, новых. Но иногда я натыкаюсь на что-то такое, что полностью соответствует всем требованиям, и чем больше я об этом думаю, тем больше тревожусь. Меня беспокоит, что российский режим с Владимиром Путиным во главе превращается или, может быть, уже превратился в «безумное государство», описанное в 1980 году израильским ученым Йехезкелем Дрором.

Безумные государства опасны. Нормальный государственный деятель не может урезонить их лидеров, настолько глубоко они погрязли в параноидальных теориях заговоров. Они склонны начинать войны.

Безумные государства с ядерным оружием, по-видимому, еще опаснее, но, если не считать Северную Корею, это чисто теоретическое предположение, потому что никогда еще не было располагающего ядерным оружием мощного безумного государства. До сих пор.

Почему я закончил предыдущий абзац словами «до сих пор»? Не так давно — если быть точным, то 12 января — мой друг Иван Крастев опубликовал в The New York Times короткое эссе под названием «Почему господин Путин любит господина Трампа». В этой статье Крастев описывает документальный фильм в духе манифеста продолжительностью в два с половиной часа под названием «Миропорядок», показанный по российскому государственному телевидению. В первых же кадрах фильма прозвучало: «Владимир Владимирович, война будет?» И все два с половиной часа, как пишет Крастев, «дипломаты, политические аналитики, специалисты по теории заговора и отставные зарубежные государственные чиновники» пытаются дать ответ, который довольно грубо можно сформулировать как «да». НАТО и США — «фундаментальная угроза будущему России, и, если в ближайшие месяцы ничего не изменится, большая война станет неизбежна».

Как рассказывает Крастев, через несколько дней после показа фильма Кремль опубликовал свою новую национальную стратегию безопасности, которая полностью опирается на ядерные вооружения. Фильм можно понять как своего рода подготовку общественного мнения к новой стратегии. Иными словами, это можно трактовать как чистую манипулятивную пропаганду или же, как предполагает Крастев, как «яркое отражение нынешнего душевного состояния Кремля», для которого мир — «место на грани коллапса, опасного хаоса, где международные институты неэффективны, став заложниками амбиций и иллюзий Запада». Опять же, может быть, Кремль действительно верит своей собственной пропаганде, как утверждает Крастев. Если да, это будет не первый раз, когда чрезмерно централизованный реакционный авторитарный режим начинает верить своей собственной болтовне. Возможно, Путин на самом деле думает, что он праведник-популист всемирного масштаба, открыто противостоящий лицемерию и причудливой постмодернистской морали высокомерного Запада. «Запад может рассуждать о ценностях и принципах, — описывает сознание Путина Крастев, — но на самом деле маскирует этим реальную политику, направленную на мировое господство».

За последние годы мы уже привыкли к новым постсоветским российским версиям «большой лжи», и мы знаем, что такие вещи предназначены для того, чтобы отвлечь внимание от провалов во внутренней политике и рассеять растущую панику от их совокупного эффекта. Обычно мы не принимаем это всерьез и удерживаемся от ответов в аналогичном духе. Но здесь мы имеем дело с чем-то новым, и это новое заставило заработать мои «антенны беспокойства»: Крастев обращает внимание на то, что в центре этого «Миропорядка» лежит противоречие. Он не может «согласовать настойчивые уверения в ослабевании США со стремлением объяснить все, что происходит в мире, результатом американской внешней политики. Вашингтон терпит неудачу в своих попытках принести стабильность на Ближний Восток? Или поддерживать в регионе нестабильность и есть его истинная цель? Немыслимо, но Москва верит и в то, и в другое».

«Верит и в то, и в другое... верит и в то, и в другое...» — пробормотал я про себя как минимум семь или восемь раз, пытаясь выудить из своей затуманенной алкоголем памяти, где я раньше встречал тот же симптом безумия в высших эшелонах власти.

И вдруг меня осенило: эта склонность к противоречиям внутри теории заговора повторяет, причем практически точно, страстные проклятия Йозефа Геббельса, Генриха Гиммлера и Адольфа Гитлера в адрес евреев. Америка для Путина — такой же козел отпущения, как евреи для Гитлера?

Если да, то у нас есть о чем серьезно беспокоиться, и вот почему. Когда вы обнаруживаете душевное расстройство, проявляющееся в поиске козла отпущения, на высших уровнях государства, можете не сомневаться, что вот-вот случится нечто решительно гнусное. Джонатан Сакс (британский философ, исследователь иудаизма, в 1991–2013 годах главный раввин Великобритании. — Открытая Россия) в числе прочих описывает этот феномен в рамках теории Рене Жирара:

«... конкретное сочетание теории заговора и замещающей жертвы при создании козла отпущения требует непростого умственного усилия. Вам надо поверить в то, что козел отпущения одновременно всесилен и бессилен. Если он действительно силен, он не может выполнять свою ключевую функцию „жертвы насилия без риска получить ответ“. <...> Но если поверить, что козел отпущения абсолютно бессилен, его невозможно правдоподобно представить как причину наших нынешних бедствий. <...> Одновременное присутствие взаимоисключающих убеждений — несомненный знак наличия в культуре механизма козла отпущения».

Америка с Бараком Обамой во главе служит идеальным объектом. Да, Соединенные Штаты очень сильны — достаточно сильны, чтобы унижать российский народ. Но при этом они безответственны и пассивны, неспособны противостоять утверждению российских ценностей. Это позволяет работать ключевому для синдрома козла отпущения механизму переключения: когда нужно, чтобы враг был страшен, он может быть таким, но когда нужно, чтобы он был слаб, он может и это.

Сакс описывает во всей красе механизм козла отпущения, действительное назначение которого всегда заключается в том, чтобы отводить негодование и насилие от глубоко неправильных явлений внутри сообщества. Это кульминация процесса, который начинается с дегуманизации того, кто назначен на роль козла отпущения, и продолжается представлением самих себя в роли жертвы. Что касается последнего, послушайте, как Крастев описывает Путина, представшего в «Миропорядке»:

«...фильм ставит под сомнение широко распространенный взгляд на господина Путина как на хладнокровного реалиста, циника, который верит лишь в силу и проводит дни, склонясь над картами и проверяя банковские выписки. В „Миропорядке“ мы видим Путина — рассерженного моралиста, который смотрит на мир сквозь очки унижения и исключения, как европейские популисты и радикалы третьего мира. Близкий советник Путина Владислав Сурков однажды написал: „Мы похожи на все тех же парней с рабочих окраин, внезапно оказавшихся в деловом квартале города. Надуют обязательно, если и дальше будем пятиться и разевать рот“».

В анализе Сакса механизм козла отпущения в конце концов оказывается характеристикой дуализма, радикального деления мира на добро и зло. Дуализм как еретическое отклонение от этического монотеизма — условие того, что он называет альтруистическим насилием, основанным на вере в то, что убийство других людей есть акт самозащиты и что дегуманизированный другой настолько отвратителен, что убийство его есть служение божеству. Гитлер в «Mein Kampf» написал, что, истребляя евреев, он «выполнял работу Бога». И он действительно в это верил. Точно так же поступают дуалисты-фанатики «Исламского государства», когда обезглавливают, сжигают или иными способами убивают своих врагов. Вопрос вот в чем: может ли Владимир Путин, человек с пальцем на спусковом крючке, способном запустить как минимум 1900 ядерных боеголовок в нашем направлении, поверить во что-то подобное?

Вероятно, более точный вопрос такой: может ли человек с почти абсолютной властью, но неспособный решить проблему резкого провала его собственной страны, стать пленником своей собственной пропаганды?

Я не знаю. И я даже не знаю, откуда это можно узнать. Но просто подумайте: американцы и россияне (и другие, конечно) пережили гонку ядерных вооружений во времена Холодной войны, и, несмотря на несколько моментов, когда мир был близок к этому, никакого «большого взрыва» среди ночи не случилось. Разве не будет верхом иронии, если сейчас, когда идеология прежних лет уже выпотрошена и высушена, а арсеналы обеих сторон радикально уменьшились в объеме, опасность ядерной войны окажется значительно выше, чем думает большинство из нас?

Что же, как написал Эмиль Мишель Чоран в «Краткой истории распада» (1949), «история есть ирония в движении». Это правда, и это знает любой студент-историк. И, пожалуй, худшее проявление иронии из всех возможных становится очень вероятным. Что касается меня, я очень беспокоюсь. А моя жена? Да нисколько.



Оригинал статьи: Адам Гарфинкл, «Что? Мне беспокоиться?», The American Interest, 28 января

util