5 February 2016, 19:37

«Берлинская Сирия» Лены Керн

Журналист и фотограф из Берлина Лена Керн опубликовала в фейсбуке фоторепортаж о жизни сирийских беженцев

Так получилось, что я некоторое время общалась с беженцами из Сирии. Началось это со знакомства с журналистом Хусамом Аль Дином, в прошлом юристом и преподавателем арабского как иностранного, теперь — организатором культурного центра для беженцев в Берлине «Салам». Ужасно трудно, говоря о нем, не сбиваться на штампы. У него огромное сердце. Он практически не спит. Он помогает всем, кому может, ходит зимой в ветровке, потому что куртку отдал тем, кому нужнее. Ноябрь и декабрь он провел в Греции на острове Кос — встречал лодки с беженцами. Он говорит, что одежда, еда, кров — это все очень хорошо и нужно, но гораздо важнее, чтоб тебя встречали. Чтоб тебя ждали. Улыбка и поддержка — то, что дает людям силы двигаться дальше.

Хусам жил в Дамаске и много работал международным журналистом и учителем арабского. Его посадили в тюрьму за связи с иностранцами: в огромном доме, принадлежащем семье Хусама, всегда жили его студенты, приехавшие со всего мира, библиотека была полна книг на иностранных языках. Чтобы выйти из тюрьмы, Хусам продал практически все, что у него было, и, освободившись, сразу же уехал. Это был 2011 год, а собрать всю семью целиком в Берлине он смог только сейчас. Какого количества денег и усилий это стоило, страшно подумать. Хусам помог мне написать этот текст.



Я живу в Берлине, и вот какие вопросы чаще всего мне задают друзья.

Главное — ужас ли на улицах? Не знаю даже, может быть, где-то и ужас (кому что ужас), но Берлин — очень большой и чертовски интернациональный город. Начнем с того, что здесь живет где-то 200 тысяч турок; в Берлине самая большая турецкая диаспора за пределами Турции. В моем же районе чаще слышишь английскую, испанскую, французскую, да и русскую речь, чем немецкую. В Берлине сейчас, по разным данным, порядка 100 тысяч беженцев, и они, вероятно, естественно вливаются в эту пеструю среду. Безусловно, в разных районах все по-разному, и если вы живете рядом с распределительным центром или лагерем, то ситуация выглядит несколько по-другому.

В новостях про беженцев нам показывают серую массу людей, существующих где-то страшно далеко от нас. Но, когда встречаешься с ними, видишь, что рядом — открытые солнечные южные красивые люди с грустными глазами. Я похожих по нраву людей встречала только в Армении и Грузии. Они сразу хотят тебя накормить, расспросить, как прошел день, обнять, удочерить и немедленно предложить какой-нибудь добавки.

Я скажу банальную вещь, но, беседуя с друзьями, я поняла, что ее стоит проговаривать. Сирийские беженцы в Германии — это не только люди, у которых, скажем, не хватило ума и умений выкрутиться иначе. Средний уровень образования в Сирии очень высок. Больше чем у половины прибывших в Германию сирийцев — специальное высшее образование. Среди них есть и профессора, и таксисты, и писатели, и управляющие гостиницами — это самые обычные, самые разные люди, которым повезло сбежать из ада. Они потеряли абсолютно все — вещи, дома, одежду, книги, — все, что можно купить за деньги. Они потеряли родных: кто-то не пережил переправу через море, кто-то остался в Сирии — часто связь с ними утрачена и судьба их неизвестна, кто-то был заперт в сирийских тюрьмах — и невозможно узнать, что с ними теперь происходит. Неправильно думать, что эти люди не хотят вернуться домой: многие из тех, кого я встречала, — настоящие, не ряженые, безобманные патриоты, которых только угроза жизни заставила оставить Сирию и которые мечтают о том моменте, когда можно будет вернуться домой и восстановить страну, которую они любят всем сердцем.



Почему люди бегут из Сирии?

В Сирии практически не осталось мест, где спокойно. Где свободно. Где можно обнять любимую женщину, на которой не будет хиджаба. Что же происходит в остальных местах?

Там существуют 3-4 главные разрушительные силы. Это ИГ, фронт ан-Нусра, режим Асада и — удивительно, но правда — оппозиция этому самому режиму, экстремально религиозная организация. Кроме них в Сирии есть еще миллион мелких исламских группировок. Ну и, конечно же, энтузиасты со всего мира, помогающие закончить эту войну, как умеют, — например, бомбардировками мирного населения.

Все примерно понимают, что значит ИГ: если они приходят в город, всему местному мужскому населению на глазах у женского перерезают глотки, женщин нерепродуктивного возраста отстреливают, а молодых забирают в рабство. Ан-Нусра — это тоже исламская террористическая организация, но с немного другим идеологическим настроем (я совершенно ничего в этом не понимаю, не буду и притворяться).

А режим Асада — это когда за тобой могут прийти в любой момент и для этого не нужен повод; ситуация, которую моим соотечественникам подробно описывать необязательно. Добавлю разве что несколько деталей. На всех дорогах страны стоят блокпосты, проехать через которые можно только при большом везении. Очень часто людей похищают, у их семей требуют выкуп, причем, пока вы собираете требуемую сумму, узнать, где именно держат похищенного, что с ним происходит, — невозможно. Молодые мужчины бегут из страны, чтоб не быть забранными в армию Асада, которой постоянно необходимо подкрепление, и не стать пушечным мясом.

Кроме прочего, в стране, конечно же, ужасный экономический кризис. Нет работы, дико взвинчены цены. Невозможно угадать, уходя из дома, будет ли твой дом на месте, когда ты вернешься. Впрочем, невозможно угадать, и вернешься ли ты сам. Поэтому далеко не только политические активисты, но и самые обычные люди пытаются продать все, что еще уцелело, и уехать. Отсутствие хоть каких-то перспектив — вот почему люди массово бегут даже из пока еще более-менее спокойных мест. Никто не знает, что будет завтра. Люди перестали верить, что война хоть когда-то закончится.

Айхам, мой знакомый сириец, живущий с мамой в Берлине, рассказал удивительную историю двадцатипятилетней давности. Тогда его мама была молодой политактивисткой, и у нее было двое братьев, один из которых вместе с ней пытался как-то бороться с режимом Асада-старшего, а второй польстился на деньги, власть и льготы и записался в тамошнее НКВД. Родство совершенно не помешало энкавэдэшнику однажды прийти и арестовать сестру и брата. Их довольно долго продержали в тюрьме, но, по счастью, в финале им как-то удалось откупиться и выйти.

В тамошнем НКВД существует отличная практика сбивания спеси с тех, кто долго там проработал на руководящих постах, ошалел от безнаказанности и власти и начал совсем уж зарываться. Таких людей увольняют из органов и сажают во всё те же самые тюрьмы на полгода, год, два  пока человек не придет в чувство и не обретет связь с реальностью. После этого их отпускают по домам, где они сидят ужасно тихо и не высовывают носа до конца жизни. Так все с этим братом-энкавэдэшником и произошло. Самое удивительное в этой истории — что сестра умудрилась его простить и до сих пор поддерживает с ним какие-то отношения. Сын же ее, Айхам, говорит, что совершенно не желает знать ту ветвь семьи  ни своего дядю, ни детей его.

Куда бегут люди и как они попадают в Европу?

Чаще всего сирийцы сначала едут в Турцию, чтоб какое-то время перекантоваться, попытаться найти работу и заработать денег на дорогу дальше. Раньше люди надеялись переждать весь этот ад и вернуться домой, но теперь понимают, что оставаться в Турции бессмысленно, а для политактивистов еще и смертельно опасно. Конца войне не видно, работы и в Турции больше нет, турецкие палаточные лагеря переполнены. Хусам рассказал мне, что он помогал организовывать школы в нескольких турецких лагерях, потому что детьми там совершенно никто не занимается и все образование, которое они получают, — исключительно религиозного свойства. Деньги у всех заканчиваются с дикой скоростью, поэтому люди решаются на страшно рискованное дело — переправу через море.

Как люди переплывают море?

До недавнего времени я слабо представляла себе, как это бывает, несмотря на то, что читаю довольно много прессы на эту тему, поэтому расскажу подробно. Дьявол в деталях, и когда подходишь ближе, понимаешь, почему жизнь с Асадом или ИГ кажется людям страшнее, чем смерть в море. Общаясь с беженцами, я услышала эту историю несколько десятков раз, чаще всего с хэппи-эндом, но она и так производит серьезное впечатление.

Цена «билета» на лодку в несколько раз уменьшилась за последние три года, но если денег на переправу через море все-таки хватает только на одного человека, часто отправляют несовершеннолетнего  ребенка, у которого есть право легально через год перевезти к себе семью. Вот Мохаммед, 14-летний сириец, у которого в Сирии остались родители и сестра-близнец. Он живет в одном из займов (лагерей для беженцев. — Открытая Россия) под присмотром какой-то женщины и ждет, когда его семья сможет к нему присоединиться. По закону это минимум год.



Как это происходит: на турецком берегу вы платите 800–1200 евро за место в резиновой лодке, рассчитанной на тринадцать человек. Кроме вас, в лодку сажают еще порядка пятидесяти пассажиров, каждый из которых заплатил столько же. Возможно, вам захочется в последний момент отказаться от этого путешествия, но деньги вам уже никто не вернет, а собрать такую же сумму еще раз будет попросту невозможно. Вам не дают ни проводника, ни компаса. Вы пытаетесь вслепую добраться до ближайшего острова, путь до которого при нормальных условиях, то есть знай вы хотя бы направление, составил бы 30-40 минут, ну максимум час. Но здесь — как повезет. Если повезет, вы доплывете, сколько бы ни занял ваш путь, а это зачастую 4-6 часов. Может случиться шторм. Ваша лодка может перевернуться. Вас могут найти греческие спасатели. Могут не найти. Вашего ребенка могут выкинуть из лодки, потому что он слишком громко плачет. Вам может повезти, и у вас хватит сил таки доплыть до берега, но ваш муж, брат, отец отдаст свой спасательный жилет тому, кому он нужнее, и больше вы не увидите его никогда. Возможно, вам не дадут спасательных жилетов вообще, чтобы в лодку поместилось больше людей.

На греческом берегу вас встретят волонтеры и начнется следующий этап пути.

Посмотрите, пожалуйста, короткое видео Лиора Сперандео, чтобы понять, о чем я рассказываю.

People of Nowhere from Lior Sperandeo on Vimeo.

Другой морской путь в Европу шел через Ливию (сейчас этой дорогой уже очень мало кто пользуется). Когда практически единственным направлением, куда мог улететь человек с сирийским паспортом, был Алжир, люди летели туда, перебирались через Тунис в Ливию и месяцами ждали своей очереди на корабль. Тут важно заметить, что изначально паспорта были у довольно небольшого процента населения Сирии и с началом войны получить паспорт становилось все сложней и дороже. Как это происходило, рассказал мне Хусам: его мама и брат с сестрой выбрали эту дорогу полтора года назад.

Заплатив 2-3 тысячи евро за билет, в ливийском порту Зувара вы попадали на катер, рассчитанный на 55 человек, вместе с семью сотнями (!) других пассажиров. Там был капитан и несколько человек команды с автоматами, предупреждавших вас у порога, что весь путь вам придется простоять как вкопанным, иначе лодка перевернется, поэтому нарушителей будут отстреливать. Родственники Хусама провели в море 6 часов: был очень сильный шторм, но им повезло — их подобрала береговая охрана Италии.

Статистика показывает, что в сентябре 2015 года морским путем в Европу переправлялось 4500 человек в день. В октябре эта цифра выросла до 7000. Сейчас, зимой, цифры ожидаемо уменьшились. Надо понимать, что в эту дорогу люди не берут с собой ничего, кроме документов, телефона и одежды, которую меняют на греческом берегу с помощью волонтеров, потому что одежда пропитывается соленой водой и становится совершенно непригодной.

От греческих островов до Афин люди добираются паромом, а дальше — Македония, которую раньше беженцы часто переходили пешком группами по полторы тысячи человек, чтобы избежать столкновений с македонской армией. Сейчас этот путь постепенно легализуется, и пересечь Македонию можно на автобусе.

Следующей страной на пути беженцев до середины сентября была Венгрия, откуда люди отправлялись в Австрию (и оттуда уже в предпоследнюю точку своего путешествия, Мюнхен). Но осенью Венгрия отгородила свою границу огромным забором, и с тех пор путь в Австрию стал проходить через Хорватию и Словению.

Весь этот путь от Турции до Германии занимает недели, иногда — месяцы.

Что происходит, когда люди добираются до Германии?

Большая часть людей, добравшихся до Мюнхена, отправляется в Берлин. Там их регистрируют в главном распределительном центре Lageso и начинается страшно длительный, зачастую полугодовой процесс определения статуса: или человек получает официальный статус беженца, или ему по разным причинам отказывают. Яна Франк подробно описала, как это происходит и от чего зависит.

С того момента, как человек попадает в Германию, государством ему выделяется две суммы — до 359 евро «на предметы первой необходимости» и 143 евро «на карманные расходы». Первые полгода в Германии, пока дальнейшая судьба как-то определяется, беженцы живут в так называемых временных лагерях («хаймах»), и первая сумма автоматически уходит на оплату жилья, одежды и еды. Все беженцы имеют право на бесплатное медицинское обслуживание и бесплатные лекарства, но, чтобы попасть в больницу, сначала нужно получить направление к доктору у клерка в Лагезо, а чтобы попасть к клерку, нужно отстоять очередь, и эта бюрократическая проблема в последнее время приняла совершенно чудовищные очертания. Люди занимают очередь на улице с предыдущего вечера, часов с одиннадцати, с тем, чтобы вечером следующего дня, перед закрытием офисов Лагезо, получить проштампованный лист с датой следующего возможного приема, опять занять очередь вечером предыдущего дня и опять не попасть на прием к клерку. Эта катавасия тянется месяцами.

Когда человек наконец получает официальный статус, его «распределяют» в одну из областей Германии и оплачивают дорогу туда.

Где живут беженцы и люди, ждущие рассмотрения своих документов? Чем они занимаются, когда могут начинать искать работу?

Так как беженцев в Берлине сейчас очень много, процесс рассмотрения дела, получения документов и распределения может занимать больше полугода.

Во-первых, уже подано и каждый день подается огромное количество заявлений, и, несмотря на то, что штат Лагезо за последний год вырос больше чем на тысячу человек, они не справляются с таким потоком.



Во-вторых, интервью с одним подавшим заявление беженцем может продолжаться целый день: сотрудникам Лагезо, чтобы принять решение, нужно понять, кто на самом деле перед ними находится. Так как чаще всего документов у беженцев нет, даже выяснить, откуда на самом деле приехал человек, бывает сложно. Германия же принимает только политических беженцев — людей, приехавших из зоны военных действий, тех, у кого существует реальная угроза жизни, потому что их преследуют из-за политических или религиозных взглядов. А так как Германия предоставляет беженцам материально намного более выгодные условия жизни, чем вся остальная Европа, люди, к сожалению, часто врут.



Все это время, пока рассматривается их дело, люди живут во временных лагерях. Это могут быть слегка или полностью перестроенные школы или бывшие административные здания, где в кабинетах более-менее комфортно размещаются сотни людей, а из больших залов делают кухню или душ; это могут быть спортзалы, где попросту ставят огромное количество двухэтажных кроватей и куда еда доставляется специальными кейтеринговыми компаниями. Бывают «хорошие», «образцово-показательные» хаймы, где достаточно места и персонала, чтобы сделать жизнь людей выносимой. Но бывают и на самом деле плохие варианты, где в одной двадцатиметровой комнате размещаются четыре семьи, отделяя свое личное пространство, в которое входит кровать и столик, занавесками.

У всех беженцев через некоторое время после прибытия появляется возможность пойти на бесплатные государственные курсы немецкого языка, где, кроме прочего, им рассказывают об экономических и культурных особенностях Германии, об устройстве государства. Таких интеграционных курсов становится все больше, и срок пребывания, после которого можно попасть на эти курсы, становится все короче, потому что Германии важно, чтобы процесс интеграции происходил для беженцев как можно более плавно.



Дети могут учиться в «ознакомительных» классах, где им преподают немецкий и немного рассказывают о стране, в которую они приехали. Например, для них новость, что уикенд — это суббота и воскресенье, а не пятница, как в мусульманских странах.



Официально все те, кто подал заявление на признание себя беженцем, вне зависимости от того, принято уже окончательное решение о статусе или нет, могут начинать искать работу уже через три месяца жизни в стране. Другое дело, что если на одну и ту же вакансию, кроме этого кандидата, будет претендовать европеец или уже получивший свой официальный статус беженца человек, то работу получат именно они. Если кандидат уже прожил в Германии 15 месяцев, эти ограничения снимаются.

Поэтому в основном первое время люди проводят в хаймах, практически не выходя за их порог, — разве что выезжая на прием в Лагезо или джоб-центр. Если у людей есть возможность хотя бы раз в несколько дней переночевать у друзей, они этой возможностью пользуются, потому что перманентно сидя на своих пяти квадратных метрах в компании двенадцати человек, половина из которых дети, можно сойти с ума.



Моя знакомая, известнейшая в арабском мире писательница из Сирии Нама Халед (две ее книги уже переведены на немецкий), живет в таком месте. Она говорит, что пользуется любой возможностью удрать оттуда и побыть в тишине, потому что в гвалте хайма совершенно невозможно не то что писать, — думать.

После 15 месяцев жизни в стране все беженцы получают полный социальный пакет, в который, кроме упомянутой уже выше материальной и медицинской помощи, входит оплата аренды квартиры и коммунальных услуг, но стоимость аренды квартиры не может превышать определенной суммы, довольно невысокой, и найти настолько дешевое жилье становится все сложнее. Поэтому многие так и остаются жить в хаймах.

Впрочем, если вы живете в Германии и у вас есть свободная комната, вы всегда можете предложить семье беженцев пожить у вас. Очень многие так и поступают. Хусам говорит, что у него постоянно есть ключи от одной-двух квартир друзей, уехавших из города или просто предлагающих остаться у них. Мои знакомые телевизионщики, снимавшие документальный фильм о беженцах, рассказали мне прекрасную историю о веселой вдове, живущей на юге Германии в очень маленьком городке. Старушка была страшно рада возможности поселить у себя в доме молодых сирийца и афганца: они помогают ей по дому, она учит их немецкому и меньше грустит.

Прекрасная Кефах Али Диб, художница и детская писательница, снимает очень маленькую квартиру вместе с друзьями, потому что оставаться в хайме среди серьезной религиозной публики ей было совершенно невыносимо. У Кефах искусствоведческое образование, она закончила факультет изобразительных искусств университета в Дамаске, и теперь она нашла себе прекрасную работу — проводит экскурсии на арабском в берлинском Музее исламского искусства. Из своей любимой страны Кефах уехала, потому что она политический активист и занималась тем, что возила гуманитарную помощь в зоны военных действий. За это ее пять раз сажали в тюрьму и в последний раз предупредили, что в следующий раз ее или посадят навсегда, или просто убьют.

Она из тех, кто дико тоскует по оставленной родине, но жизнь именно в Берлине дает ей силы хоть на какой-то оптимизм; она говорит: «Посмотри, этот город в войну был полностью уничтожен, но мы же знаем, как быстро, как здоровски его восстановили. Мы тоже так сможем. Пусть только уже кончится война».

util