12 Февраля 2016, 09:36

Foreign Affairs: «Патриарх Путина. Контролирует ли Кремль церковь?»


Сергей Шойгу, патриарх Кирилл и Сергей Собянин.

Джордж Сорока в Foreign Affairs пытается разобраться в сложных отношениях российского государства и РПЦ

Сэмюэл Хантингтон в книге «Столкновение цивилизаций» заметил, что если на Западе исторически существует разделение между духовным и мирским царствами, во всем остальном мире они неразрывно связаны: «В исламе бог есть кесарь, в Китае и Японии кесарь есть бог, в православии бог — младший партнер кесаря».

Президент России Владимир Путин, несомненно, хотел бы, чтобы Русская православная церковь была полностью подчинена его политическому проекту. Он наверняка был очень доволен, когда, к примеру, нынешний предстоятель церкви патриарх Московский и всея Руси Кирилл (географический охват в титуле важен) перед президентскими выборами 2012 года заявил, что процветание и стабильность, воцарившиеся в России после прихода Путина к власти, есть «чудо Господне».

И Путин, безусловно, не потерял сон из-за отставки двух знаковых фигур, которую многие в церкви связывают с политическими обязательствами (хотя дело скорее в нелюбви патриарха к проявлениям несогласия с ним, чем в отклонениях от кремлевской линии). Первым изгнанным был Сергей Чапнин, либерально мыслящий редактор «Журнала Московской патриархии», который критиковал неоимперский национализм, проявляемый некоторыми церковниками, и идеологически направленную «постсоветскую гражданскую религию», воцаряющуюся в путинской России. Вторым изгнанником оказался отец Всеволод Чаплин, консервативный глава Отдела по взаимоотношениям церкви и общества, который был уволен якобы из-за того, что отдел попал под реорганизацию. Известный своими противоречивыми заявлениями Чаплин был не согласен с патриархом по многим вопросам, включая конфликт в Донбассе и природу отношений церкви с государством.

Однако в то же время многое указывает на то, что РПЦ — не просто служанка государства. Скорее церковь открыто извлекает выгоду из своего престижа и влияния на государство, несмотря на формальное отделение церкви от государства, закрепленное Конституцией 1993 года. Путин и его окружение, в свою очередь, предпочитают поддерживать такие представления. Они часто фотографируются на церковных службах и иными способами выражают почтение церкви как основе национальной идентичности. Президент России носит православный крест и, не смущаясь, рассказывает, как в младенчестве мать тайно его крестила. Известно также, что в 2007 году Путин помог объединению РПЦ и Русской православной церкви за рубежом, крайне антикоммунистической организации, базирующейся в Нью-Йорке и объединяющей в основном потомков дворянства и интеллигенции, бежавших от большевиков после революции 1917 года.

Патриарх Кирилл с президентом Дмитрием Медведевым и патриархом константинопольским Варфоломеем, 2010 год

Нетрудно понять, зачем Путин демонстрирует свою привязанность к церкви. Православная церковь весьма популярна в современной России и постоянно входит в число тех институтов, которым россияне больше всего доверяют. Опрос в октябре 2015 года показал, что 80% доверяют президенту, 64% — армии, а 53% — церкви; для сравнения, СМИ доверяют 24%, судебной системе — 21%, полиции — 18%. Более того, с 1991 по 2008 год количество россиян, называющих себя православными, увеличилось с 31 до 72%. Впрочем, эта самоидентификация определяется скорее культурой, чем верой; за тот же период количество верующих в бога увеличилось всего лишь с 38% до 56%, а количество верующих в загробную жизнь и вовсе осталось на прежнем уровне (33% в 1991 году и 32% в 2008-м).

Церковь, в свою очередь, извлекает выгоду из близких связей между ее руководством и государственными лидерами. В 2011 году тогдашний президент Дмитрий Медведев предоставил патриарху резиденцию в Кремле. В конце 2010 года был принят давно ждавший своей очереди закон о возврате церковной собственности, отнятой советской властью, тем самым упорядочивая и ускоряя процесс, начавшийся в 1990-х. РПЦ и аффилированные с ней организации стали в последние годы крупнейшими получателями президентских грантов, получив с 2013 по 2015 год более 256 млн. рублей. Другими крупными получателями оказались организации, продвигающие геополитические интересы Кремля, такие, как Евразийский союз молодежи и Институт евразийских исследований, а также так называемые прокремлевские молодежные движения.

Впрочем, внешнее впечатление тесных связей может быть обманчивым. Предпочтения церкви и Кремля не всегда совпадают, а влияние церкви в мире в любом случае весьма ограничено. Хотя Путин готов обратиться к церкви за одобрением его действий, когда это соответствует его повестке дня, у церкви мало возможностей устанавливать эту повестку или как-то влиять на нее. Очевидно, что со времен падения Советского Союза в 1991 году Русская православная церковь добилась на удивление немногого в преследовании своих политических целей, если они не совпадают с интересами Кремля.

Таким образом, было бы упрощением рассматривать церковь просто как продолжение государства, точно так же как было бы наивно предполагать, что у нее достаточно власти, чтобы достигать политических целей поверх государства. Правда лежит между этими двумя крайностями; Путин опирается на церковь, создающую для него внешний лоск исторической и культурной легитимности, а церковь рассчитывает на то, что Кремль поддержит ее позицию морального арбитра. Напряженность в этих непростых отношениях проявляется при попытках России продвигать в мире свою «мягкую силу», а также во время интервенций в Украине и Сирии.

Обстрелянная церковь в Донецке.

«Русский мир»

В 2007 году Кремль основал фонд «Русский мир», начав сложную кампанию в духе «мягкой силы» по продвижению русского языка и культуры за пределами страны. Изначально проект был сфокусирован на установлении тесных политических и экономических связей с русскоязычным населением бывших советских республик, но скоро стал глобальным и сознательно ориентированным на противостояние с Западом. то, что проект развивается в этом направлении, стало особенно заметно во время первых массовых протестов против режима в конце 2011 года, когда обвинения в фальсификации результатов думских выборов заставили людей выйти на улицы. Вскоре последовал скандал с Pussy Riot и закон 2013 года о «пропаганде гомосексуализма»; эти события омрачили сочинскую Олимпиаду и испортили репутацию России на мировой сцене.

Ответ Кремля был двойным — юридическим и идеологическим. Дума приняла три закона — об «иностранных агентах» в 2012 году, о «защите чувств верующих» в 2013 и о «нежелательных организациях» в 2015 году, — которые официально были предназначены для того, чтобы сократить активность иностранных организаций в России и защитить верующих, но в действительности обуздали свободу слова и стреножили гражданское общество. В идеологическом же плане режим стал изображать оппозиционеров как коварную «пятую колонну», развращенную западными либеральными концепциями и финансируемую иностранцами. Иными словами, кремлевская риторика перешла от критики негативных эффектов действий Запада во всем мире к противостоянию с Западом в принципе, изображению его как сверхиндивидуалистической цивилизации, фундаментально несовместимой с российскими ценностями.Сплав российских экономических, политических и военных интересов с моральным оппонированием Западу ярко проявился в речи Путина на заседании Валдайского дискуссионного клуба в 2013 году, в которой он настаивал: «Мы видим, как многие евроатлантические страны фактически пошли по пути отказа от своих корней, в том числе и от христианских ценностей, составляющих основу западной цивилизации. <...> Проводится политика, ставящая на один уровень многодетную семью и однополое партнерство, веру в бога или веру в сатану».

Кажется, что в этих усилиях Путин и церковь выступают единым фронтом. РПЦ всегда рассматривала общество как коллективный организм, она скептически относится к индивидуализму, свойственному либеральному мышлению. Она так же консервативна в своих общественных ценностях и и высшей степени чувствительна к предполагаемым посягательствам на ее духовные основы со стороны иностранных религиозных групп. Более того, Кирилл долгое время позиционировал себя как воинствующего борца за традиционную культуру, даже до того как Путин обратился к этой теме. В дальнейшем, учитывая, что каноническая территория РПЦ выходит за пределы существующих границ России — в значительной степени это отражает наследие царской и советской империй, — продвижение российской «мягкой силы» через переосмысленный проект «русского мира» выглядит идеально подходящим для церковно-государственно сотрудничества.

Тем не менее основания для противостояния претензиям западного либерализма на гегемонию видятся Путину и патриарху несколько по-разному. Для президента России морально-этический компонент «русского мира» — приложение к целям «реальной политики». Кирилл же рассматривает продвижение консервативных ценностей прежде всего как теологическую концепцию, которая может быть поддержана политическими средствами. В его представлении проект имеет две стороны, внутреннюю и внешнюю; он выступает за «вторую христианизацию» России, которая избавит ее от рудиментов советского атеизма, таких, как уменьшающееся, но все еще очень высокое количество абортов. Эти различия в понимании иногда приводили к напряженности между Кремлем и церковью, расходящимися во взглядах на то, насколько открыто церковь должна воздействовать на общественную жизнь.

К примеру, с 1990-х годов церковь настойчиво добивалась преподавания православия в российских школах. Но лишь в 2012 году Министерство образования и науки ввело в общенациональном масштабе курс «Основы религиозной культуры и светской этики». Но и это было для РПЦ компромиссом, поскольку преподаватели этого предмета должны быть светскими, а родителями предоставлена возможность выбора между «модулями», делающими акцент на изучении православия, ислама, иудаизма, буддизма, мировых религий и светской этики (последний вариант наиболее популярен).

Молебен за мир в Украине. Киев, 2014 год.

Крым, Донбасс и Украина

Реакция РПЦ на события в Украине отражает различие целей церкви и Кремля. У РПЦ тысячи приходов и миллионы прихожан в Украине, а действия российского государства в Крыму и Донбассе ведут к риску их потери. Ситуация еще более осложняется особенно сложным украинским религиозным ландшафтом. Не говоря уже о других конфессиях, крупнейшее православное объединение в стране — Украинская православная церковь Московского патриархата (УПЦ МП), которая автономна, то есть имеет внутренне самоуправление, но подчинена «материнской» церкви — РПЦ. Вторая по величине — Украинская православная церковь Киевского патриархата (УПЦ КП); есть также значительно меньшая Украинская автокефальная православная церковь. Две последние, впрочем, не в полной мере признаны более широким православным сообществом.

Путин, говоря об Украине, часто пользуется религиозно окрашенным языком. Это в полной мере проявилось в его речи в марте 2014 года, посвященной аннексии Крыма, где он вспомнил о крещении князя Владимира в античном крымском городе Херсонесе — событии, которое, по утверждению Путина, положило начало общей культуре и ценностям, которые «объединяют народы России, Украины и Белоруссии». Через несколько месяцев, в декабре 2014 года, президент России назвал Крым «духовным источником» русского народа и российского государства, заметив, что полуостров имеет «огромное цивилизационное и сакральное значение, так же, как Храмовая гора в Иерусалиме для тех, кто исповедует ислам и иудаизм».

Эта отсылка была рассчитана на то, чтобы задеть чувствительную струну в душе русских, которые считают себя наследниками Древней Руси, восточнославянского протогосударства, основанного в IX веке и принявшего христианство от Византии в 988 году. Центр Руси, между прочим, находился в Киеве, теперешней столице независимой Украины. Иными словами, религиозная риторика Путина была призвана напомнить россиянам об их «законном» праве забрать свою духовную и национальную родину у украинского государства, которое пытается дистанцироваться от цивилизационных корней, общих для всех восточных славян.

Официальные лица РПЦ по-разному реагировали на украинский кризис; одни поддержали действия Кремля, другие критиковали их. Кирилл, оказавшись меж двух огней, не занял ни одну из сторон, заявив, что «чадами нашей Церкви являются люди разных политических взглядов и убеждений, в том числе те, кто сегодня стоят по разные стороны баррикад» в Украине. Красноречивым было отсутствие патриарха в зале, когда Путин объявлял о возвращении Крыма в состав России, хотя обычно во время президентских речей Кирилл занимает заметное место в первых рядах. После этого он не пытался включить крымские диоцезы УПЦ МП в состав РПЦ, хотя и ходили слухи о противоположном. Патриарх назвал войну в Донбассе братоубийственной, настаивая, что «в междоусобной брани не может быть победителей, не может быть политических завоеваний, которые были бы дороже жизни людей».

Несмотря на многочисленные заявления Кирилла о том, что РПЦ не может и не будет занимать какую-либо сторону в украинском конфликте, критики обвиняют его в том, что он негласно склоняется на сторону противников украинского правительства. Они ссылаются, к примеру, на его речь, обращенную к российским дипломатам в ноябре 2014 года, где он предположил, что огонь украинской артиллерии был умышленно направлен на приходы УПЦ МП в Донбассе. При этом в общении с представителями УПЦ КП патриарх стал куда менее сдержан. Во время международной встречи лидеров православных церквей в Швейцарии 22 января он дал волю гневу, страстно критикуя «гангстерские рейды местных воинствующих националистов» в Украине, которые, как он утверждает, закончились насильственным захватом тридцати приходов УПЦ МП сторонниками УПЦ КП.

Подобным образом и УПЦ МП не занимает какую-то определенную позицию, ее представители и поддерживают Кремль и сепаратистов Донбасса, и призывают к нейтральности, и критикуют патриарха Московского как инструмент российского государства, и выступают в поддержку украинской армии и киевского правительства. В результате нынешний предстоятель РПЦ МП митрополит Киевский и всея Украины Онуфрий оказался в незавидном положении лидера внутренне расколотой церкви. Репутация ее испорчена тем, что она ассоциируется с Москвой, и ее нежеланием открыто поддержать ту или иную сторону; в результате она теряет прихожан, которые переходят в более националистическую УПЦ КП. Однако значительное число ее приверженцев негативно отнесется к любому выражению неповиновения по отношению к РПЦ. Насколько острой стала ситуация, показывает недавнее неожиданное изменение позиции Онуфрия: 28 декабря он разрешил священникам не упоминать патриарха Кирилла во время литургии, хотя прежде это было обычной практикой.

Внутрицерковная борьба наряду со столкновением православных церквей Украины оказалась полезной для Путина и позволила кремлевской пропагандистской машине сыграть на страхах перед так называемыми фашистами и прокиевскими националистами, которые угнетают украинцев, не применяющих их идеологию. Однако, если церковный конфликт в конце концов приведет к тому, что значительная часть УПЦ МП отколется от Москвы и создаст действительно объединенную украинскую православную церковь, это не только подорвет центральную опору концепции «русского мира», но и очень сильно уменьшит символическую значимость и территориальный охват РПЦ.

Православная церковь в Дамаске.

Увязнуть в Сирии

30 сентября 2015 года Совет Федерации одобрил ввод российских войск в Сирию, положив начало военно-воздушной операции. О вводе войск просил президент Сирии Башар Асад, и официальная позиция Кремля заключалась в том, что российские вооруженные силы будут помогать режиму Асада исключительно в борьбе против «Исламского государства» (ИГИЛ). Более детально о российских мотивах Путин говорил во время неожиданного визита Асада в Москву 20 октября, когда он сфокусировался на угрозах распространения терроризма и нестабильности в регионе. При том, что Россия исторически претендует на роль политического брокера в регионе, и том, что ее единственная военно-морская база на Средиземном море расположена в Сирии, в таком решении нет ничего удивительного.

Кирилл активно поддержал вмешательство России в сирийский конфликт. Однако и здесь интересы Кремля и церкви не совпадают. Цель церкви не в том, чтобы защищать Асада или сохранять региональный баланс сил, а в том, чтобы защитить христиан от ИГИЛ и других исламистских группировок (многие сирийские христиане принадлежат к Антиохийской православной церкви). В январе 2015 года, обращаясь к российским законодателям, патриарх говорил о том, что многие сирийские и иракские христиане вынуждены покинуть свои дома, и подчеркнул, что «последние страждущие христиане там сегодня видят надежду на спасение только в России». Более того, когда Москва решилась на интервенцию, пресс-служб патриарха выпустила заявление, в котором говорится, что хотя христиане становятся жертвами варварских преступлений, «не меньше страдают и мусульмане этих мест». Кирилл воздает хвалу российской военной операции, как к шагу, приближающему воцарение «мира и справедливости на этой древней земле». Наконец, 7 января, в день православного Рождества, патриарх продолжал оправдывать российские операции в Сирии, подчеркивая их защитную сущность.

Однако несмотря на то, о чем много говорили в иноязычных СМИ, и то, что повторяли пропагандисты ИГИЛ, церковь не призывала к «священной войне» в Сирии. Эта вызывающая много вопросов цитата взята из небрежно переведенного заявления Чаплина, тогда еще занимавшего официальный пост. То, что он на самом деле сказал в контексте заявлений о том, что Россия всегда играла особую роль на Ближнем Востоке, и о том, что христиане в регионе подвергаются геноциду, звучало так: «Борьба с терроризмом, за справедливый мир, за достоинство людей, которые испытывают вызов террора, — это очень нравственная, это, если хотите, священная борьба». Тем не менее отрицательная реакция на его заявление оказалась значительной и, несомненно, сыграла роль в его отставке.

Протестующая против постановки в Новосибирском театре оперы и балета, 2015 год.

Православие без Христа

Идеал церковно-государственных отношений по представлениям православной церкви — симфония, то есть гармоничное сосуществование во взаимном уважении. К несчастью, этого мало где удается достичь, и посткоммунистическая Россия — не исключение. Сегодня Россия все еще в процессе выхода из идеологического вакуума, создавшегося в результате коллапса Советского Союза. То, что появляется на его месте, пока остается незавершенным, это некая искусственная выборка из прошлого, где христианская образность смешана с советской триумфальной монументальностью и разбавлена все более усиливающимся обращенным внутрь национализмом.

Но в этой конструкции нет последовательности, она в конце концов должна развалиться под весом своих собственных исторических противоречий. Загадка Путина в том, что он хочет, чтобы Русская православная церковь помогла легитимизировать восстановленное российское государство, обходя при этом молчанием жестокие гонения, которым церковь подвергалась при советском режиме, — точно так же, как он хочет возвеличить победу Красной Армии над нацистской Германией во Второй мировой войне, не касаясь при этом чудовищных преступлений Сталина.

В какой ситуации при этом оказывается церковь? Это не институт, подчиненный Кремлю, но в путинской России она и не на равных с режимом. Более того, несмотря на недавние попытки подавить внутреннее несогласие, в церкви все еще существуют разные мнения и точки зрения. В результате настоящая синергия установилась не между церковью и Кремлем, а между быстро набирающей силу гражданской религией, которую Сергей Чапнин называет «православием без Христа», и путинской силовой государственнической риторикой. В обществе, где 70% граждан называют себя православными при том, что процент тех, кто регулярно ходит в церковь, выражается однозначным числом, культурный резонанс, который дает церковь, очевиден, но ее доктринальное значение спорно, что делает весьма вероятной ее эксплуатацию в политических целях. В современной России главный союзник режима — не православная церковь, а квасной православный атеизм.

Оригинал статьи: Джордж Сорока, «Патриарх Путина. Контролирует ли Кремль церковь?», Foreign Affairs, 11 февраля

util