2 March 2016, 17:50

​Агент здравого смысла. Роман Попков об исторической миссии Михаила Горбачева

Михаил Горбачев — не только первый и последний президент СССР, но и первый и пока единственный из советско-российских правителей, для кого уход из власти стал началом новой жизни. Роман Попков объясняет, что так сильно отличало Горбачева и от его советских предшественников, и от современников из соцлагеря

Люди, которые правили нашей страной последние десятилетия, в эпоху телевидения, часто воспринимаются через раскрученные телеобразы.

Вижу слово «Хрущев» в тексте — и где-то на задней стенке черепной коробки идут черно-белые кадры с лысым некрасивым мужчиной: вульгарно-шумным, все время в обнимку то с охапками кукурузы, то с какими-то поросятами — целует их в мордочки-пятаки. И, разумеется, большой зал в ООН, Хрущев что-то орет за трибуной.

Никакого ботинка в его руках нет, мы это уже знаем, но штампы настолько тяжелы, так глубоко вошли в голову, что все равно видишь в руке этот ботинок.

Слово «Брежнев» — это, конечно, сверкающие килограммы орденов. Дед что-то проговаривает, и это больше похоже даже не на нечленораздельную речь, а на какие-то магические, жреческие заклинания. Словно колдует, просит богов отвратить от царства надвигающуюся гибель. Золотые плиты орденов, много ритуалов. Да что там, вся общественная жизнь — сплошной ритуал. Ступенчатые контуры мавзолея добавляют схожести с Шумером и Египтом. Отбубнил свое, стоит, опираясь на крышку стола, а легионы комсомольцев в пиджаках и галстуках в возрасте от 20 до 60 лет хором поют"Интернационал« — песню, которую когда-то в древности пели на баррикадах, в тюрьмах и по дороге на эшафот. А тут стоят рядами туловища в пиджаках и в декорациях ВЛКСМ поют: «Никто не даст нам избавленья: ни бог, ни царь и ни герой. Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой». Вот это все Брежнев.

Андропов и Черненко были мимолетны — кроме гробов на лафетах толком никаких сформировавшихся картинок и нет. Да, есть абсолютно адское видео с участием Черненко. Он голосует, находясь при смерти, глава московского горкома Гришин с какой-то челядью поздравляет его с победой, а сам Черненко сидит за столом и по бумажке с трудом зачитывает слова благодарности. Но это видео стало популярным уже сейчас, во времена ютьюба, а не живет в памяти долгие годы.

И вот Горбачев. Есть видеоряд, который сопровождает мои личные мысли о Горбачеве, является фоном для них. Эта видеозапись мне вообще нравится, она замечательная, я о ней уже писал.

Октябрь 1989 года, Берлин, празднование 40-летия ГДР. Восточногерманский режим устраивает помпезные торжества на пороге своего краха.

Простые гэдээровцы толпами бегут в ФРГ, в Венгрии и Польше начались реформы, в СССР идет Перестройка. Но Хонеккер намерен стоять гранитом до конца.

Горбачев приезжает в агонизирующую ГДР на празднования ее юбилея. Ситуация сложилась парадоксальная. ГДР была создана Советским Союзом на руинах рейха и тщательно опекалась десятилетиями, советская армия спасла ее от восставших рабочих еще в 1953-м. Но в 1989 году Горбачев приехал в ГДР не как всесильный и бдительный глава метрополии, а как лидер режима, куда более свободного и прогрессивного, чем режим Хонеккера. На протяжении долгих лет с востока в центральноевропейские столицы шли танки — подавлять то один мятеж, то другой. Теперь с востока своего посла прислала свобода.

Хонеккер не любил Горбачева за порочащую связь с реальностью.

На всем протяжении юбилейного военного парада этот тяжело больной тощий немецкий старик сохранял непроницаемое лицо — этому он хорошо научился в догорбачевской Москве.

А Горбачев — он ведь весь виден в этой видеозаписи с берлинского парада 1989 года. Все сложные драмы его правления видны прямо на генсековском лице.

Во-первых ему смертельно скучно — он десятки раз стоял на трибунах во время таких парадов, многие часы своей жизни провел, глядя на шагающих солдат и громыхающую бронетехнику.

Он понимает, что это вообще ни о чем: что толку от милитаристской трескотни, если страна — экономический, политический, идеологический банкрот, а управляет ею невменяемая глухая геронтократия, почему-то считающая себя революционерами и поющая геройские песни вековой давности.

Горбачев наверняка испытывает досаду от того, сколько времени он, глава страны с огромными экономическими проблемами, тратит сейчас впустую, глядя на этот парад. В этом же ряду почетных гостей стоит Николай Чаушеску — он не думает, что тратит время попусту. Но как раз у Чаушеску времени осталось совсем мало — через два с половиной месяца его жизнь оборвет залп расстрельной команды перешедших на сторону революции солдат.

Горбачев также осознает, что это преступный маразм — называть бетонную стену, разделившую город и семьи, «Антифашистским защитным валом». На стене от пуль гибнут обычные люди, захотевшие лучшей жизни, а вовсе не фашисты. Но Хонеккер в это не врубается — он продолжает в 1989 году бороться с «фашизмом».

Еще у Горбачева проскальзывает досада из-за того, что он пока еще верит, что Ленин в целом «был прав». Но что-то где-то когда-то пошло не так, но что, где и когда — уже черт его разберет.

Иногда на лице Горбачева возникает и светлая грустная улыбка, он устало подносит руку к козырьку шляпы. В конце-концов, этот парад — в последний раз.

Горбачев окружен на трибуне толпой слепых и глухих людей — они не понимают, что все это в последний раз. Но Горбачев-то не слепой и не глухой, он понимает. Видит.

Этот октябрьский берлинский день — иллюстрация всего горбачевского правления.

Историческая миссия Горбачева была в том, что он среди толпы невменяемых бонз в какой-то момент стал агентом здравого смысла. Всего-то навсего. А здравый смысл диктовал дать людям свободу, потому что время совсем поджимало, и другого выхода не было. Совсем не было.

util