6 April 2016, 20:23

The American Interest: Россия в Сирии. Как неправильно понять то, что не произошло

Редактор журнала The American Interest Адам Гарфинкл спорит с большинством комментаторов, пишущих о российском участии в войне в Сирии: по его мнению, не было ни интервенции в сентябре, ни ухода в феврале

С тех пор, как я в последний раз писал о Сирии, изменилось не так уж много. «Прекращение боевых действий» оказалось в лучшем случае частичным, режим продолжает отвоевывать территории и маневрировать вокруг Алеппо и к западу от него, готовясь к следующему раунду боев. Повстанческие силы, в особенности такие группы, как «Джабхат ан-Нусра», исключенные из договоренности о перемирии, понимая, что решили устроить за их счет, принялись отстаивать свои позиции. С каждой неделей отмечается все больше нарушений перемирия, все больше погибает военных и гражданского населения. Недавняя атака режима в пригороде Дамаска — интересный пример эскалации, ведущей назад, к полномасштабной гражданской войне; она произошла там, где ее могли увидеть люди и объективы камер. Режим мог пойти на это только в том случае, если он чувствовал, что теряет тактическое преимущество, которое давало ему сдерживание.


В это же время сирийские войска при помощи России и других союзников отвоевали у ИГИЛ Пальмиру. Это стало важной новостью для Запада, и журналисты уже устремились туда, чтобы увидеть, что осталось от классических руин. Но это значит намного меньше, чем кажется. Пальмира — не процветающий крупный город и уже очень долгое время таким не была. Это развалины, торчащие на краю пустыни, там негде укрыться, и такую недвижимость трудно удерживать толпе непрофессиональных боевиков с очень уязвимой логистикой. Из-за завоевания Пальмиры режим стал лучше выглядеть. Теперь его рассматривают как государство, спасающее мировое наследие от очень плохих парней, и это отвлекло внимание тех, кто мало что знает о Сирии, от того, что режим делает на севере и на западе.


Из истории с Пальмирой можно сделать важный вывод, который, однако, большинство журналистов не смогли сформулировать. При том что боевые порядки обеих сторон гражданской войны достаточно умеренные, а численное преимущество режима незначительно, его силы пользуются тем, что можно назвать структурно-социальным преимуществом. Сирийская армия — это современная армия в том смысле, что она в полном смысле мобильна и ее мобильность не зависит от глубоко укорененной гражданской поддержки. У нее своя собственная материальная база, свои склады, своя транспортная система. У повстанцев все не так.

Есть около 120 отдельных повстанческих групп, и большинство из них сугубо местные, связанные племенной, клановой, а не только религиозной близостью. Даже у умеренных повстанцев, объединившихся вокруг Свободной сирийской армии, не было и нет настоящего тактического единства. Группировки салафитов более мобильны, отчасти из-за их экстремистской идеологии, отчасти, как в случае с ИГИЛ, из-за того, что многие их члены порвали с традиционными семейными связями. Поэтому если армия Асада может перебросить свои части в любую точку страны, то, скажем, группа повстанцев из района Дераа не сможет так же легко перебазироваться в окрестности Хамы или Алеппо. Они не в состоянии уходить далеко от родных мест, которые дают им жилье, укрытие и пищу. Если у них нет родственных или брачных связей в других частях страны, их перемещение туда, трудно осуществимое уже хотя бы просто по причинам безопасности, с большой вероятностью будет казаться подозрительным даже тем, кто объективно должен быть их союзниками, и вряд ли будет принято с благодарностью.


Эти ограничения для повстанцев позволяют правительственной армии выбирать, где сконцентрировать свои усилия, не опасаясь неожиданных маневров со стороны повстанцев.

Еще одна важная вещь, не изменившаяся за последний месяц, — это женевские переговоры. Они ни к чему не привели и вряд ли в обозримом будущем приведут. Повстанцы не сдвинулись со своей позиции, настаивая на том, что Асад должен уйти в отставку прежде чем вступит в силу гипотетический план перехода власти; режим точно так же настаивает на противоположном. Некоторым наблюдателям кажется, что дело близится к завершению, потому что Россия готова выбросить Асада за борт. Я не сомневаюсь, что она на это способна, но не думаю, что стороны сейчас близки к такому решительному шагу. Как часто говорят, когда не хватает информации, чтобы сказать что-то определенное, время покажет. Как и в случае с прекращением огня, в лучшем случае речь идет о каких-то ползучих нарастающих переменах, но ничего значительного по-прежнему нет.


Что действительно произошло за последний месяц, так это то, что упомянутая выше компания журналистов и прочих болтунов придумала множество объяснений российского «ухода» из Сирии, о котором объявили в конце февраля. И здесь опять на деле событие значительно менее важное, чем кажется.

Прежде всего, объяснения журналистов часто оказываются, как говорил госсекретарь времен президента Трумэна Дин Ачесон, «яснее, чем правда», но не по тем причинам, которые Ачесон имел в виду (речь идет об известной фразе Ачесона: «Если наши аргументы не будут яснее, чем правда, мы ничего не добьемся». — Открытая Россия). Российские войска уже были в Сирии к моменту «интервенции» 30 сентября, и они все еще там, несмотря на «уход» 27 февраля. Предполагаемые четкие границы между присутствием и отсутствием России в Сирии — всего лишь иллюзии тех, кому недостает тонкости мышления. Разница между позицией России до 30 сентября и теперь — в уровне а не в способе присутствия; в промежутке же было то, что можно назвать приливом. Сравним это с американскими «приливами» в Ираке в 2007 году и в Афганистане в 2009: наши войска были в этих странах и до, и после этих временных усилений. В этом случае все точно так же.

Что же такое та самая разница в уровне? Российский след стал больше благодаря расширению и модернизации военно-морской базы в Тартусе, у России появилась логистическая возможность принимать и обслуживать военную авиацию в Хмеймиме, чего раньше не было. Есть также информация, что Россия выбирает место для второй авиабазы вблизи турецкой границы; это пока не произошло, но произойти может. И, в дополнение, на огневых позициях на севере Сирии развернуто современное зенитно-ракетное оружие; этот блокирующий ход против выгодных повстанцам инициатив по созданию гуманитарной демилитаризованной зоны с сирийской стороны границы. Существование российских батарей не делает это невозможным, но затрудняет и делает более опасным.


Было предложено несколько разных объяснений российского ухода, который на самом деле не уход. Одно из них: Россия поссорилась с Асадом, который якобы не хочет безропотно принимать проект своих косвенных похорон, и поэтому она его стремительно покидает. Другое: Россия поссорилась с былым союзником — Ираном — и хочет теперь взвалить Асада на плечи аятолл, чтобы они тащили его без российской помощи. Это объясняют одним соображением: иранские экспедиционные наземные силы воевали плохо, российская воздушная поддержка была в основном растрачена зря. Еще одно объяснение: руководство России хочет, чтобы Иран, с которого недавно были сняты санкции, прекратил наращивать добычу нефти; она надеется, что это уменьшит предложение на нефтяном рынке и поднимет цены, что совершенно необходимо Москве в ее ужасающей экономической ситуации. А когда Иран, жадный до быстрых денег, отказался, Россия оставила его в одиночку отвечать за сирийский режим.

В некоторых объяснениях есть доля смысла, в некоторых нет. Может быть, нефтяная теория до определенной степени верна, но вряд ли Россия могла не учитывать, что иранское влияние на нефтяной рынок очень невелико по сравнению с влиянием Саудовской Аравии. Именно добыча в Саудовской Аравии определяет цены, поэтому любые обещания Ирана, даже если он их выполнит, будут значить немного, если Саудовская Аравия будет придерживаться иного подхода.

В сентябре я писал о целях России — тех главных и трех вспомогательных, входящих одна в другую по принципу матрешки.


Первая, самая фундаментальная и самая спорная, — спасти режим Асада от неминуемого падения. Российский «прилив» добился этого за два месяца. Этому помогло то, что администрация Обамы не хотела рисковать и тем самым деморализовала сирийскую оппозицию. Но какой бы ни была причина, в этой графе можно ставить крестик.

Вторая, несколько более амбициозная цель — получить преимущество в дипломатической игре, сделать Россию первой среди равных, когда дело дойдет до определения контуров будущего урегулирования, или же выстроить дипломатию так, что даже отсутсвие урегулирования сыграет на руку России. Это тоже достигнуто, опять же во многом из-за американской политики самоустранения с игрового поля; Вашингтон считает, что с точки зрения жизненных интересов страны, как сказал по другому поводу бывший госсекретарь Джеймс Бейкер, «в этой драке нашей собаки нет».

Наконец, третья большая цель — получить рычаг воздействия на Евросоюз и ключевые государства внутри него, намеренно обостряя миграционный кризис. Назначение этого — в том числе сделать так, чтобы Евросоюз почувствовал усталость от своих санкций против России, введенных из-за украинских событий. Когда я впервые заговорил о такой возможности, некоторые обозреватели в это не поверили, принимая заявления Кремля на веру в большей степени, чем они того заслуживали, но вскоре большинство европейских чиновников пришло к такой мысли. Так что крестик можно поставить и в этой графе, хотя здесь союзником Москвы оказались не Соединенные Штаты, а то жалкое правительство, которое сейчас находится в Киеве.

Что касается трех вспомогательных целей, одна из них — отвлечь внимание от Украины. Ставим крестик и здесь. Другая — показать миру, что Россия по-прежнему достойна считаться одним из главных торговцев оружием. После того как осенью объявили о продаже крупной партии оружия Ирану, за которой, вероятно, последуют и другие контракты в регионе, можем снова поставить крестик. И третья цель Путина — восстановить статус России как великой державы, сравнимой с США (как минимум в левантийском регионе), и продемонстрировать, что в то время как Россия защищает своих союзников, США — непостоянный и безответственный друг. Правда это или нет, но такое впечатление складывается сейчас по итогам событий последних шести месяцев. Так что и в этой графе ставим крестик.

Как я уже писал раньше, у России никогда не было желания вводить и поддерживать крупную группировку наземных сил в Сирии — у нее не было ни военной, ни финансовой возможности. Она никогда не собиралась воевать с ИГИЛ, ни в Ракке, ни где-либо еще — и потому что это очень сложная задача, и потому что на фоне ИГИЛ Асад выглядит лучше, чем выглядел бы массовый убийца в нормальной ситуации. Больше всего Россия хотела бы, чтобы мы сами сделали все это в ее интересах и в интересах ее клиентов, и мы при следующем президенте могли бы по глупости с этим согласиться.

В общем, если удержаться от ложного понимания природы российского присутствия в Сирии и перестать называть временное усиление интервенцией, волей-неволей придется признать, что незачем тратить силы на объяснение таких вещей, как фантомный «уход». На самом деле в последнее время мы становимся свидетелями того, как кое-кто умудряется неправильно трактовать вещи, которые даже не происходят.


Оригинал статьи: Адам Гарфинкл, «Как неправильно понять то, что не произошло», The American Interest, 5 апреля

util