15 April 2016, 09:00

The New York Times о смерти либерализма

Журналист и писатель Роджер Коэн в колонке для The New York Times рассуждает о причинах кризиса либеральной идеи, из-за чего на первый план истории вышли фигуры вроде Трампа и Путина

Либерализм мертв. Или, по меньшей мере, при смерти. Четверть века назад, когда, казалось бы, либеральная демократия одержала решительную победу над тоталитарной утопией, требовавшей многочисленных кровавых жертв, он пережил свой триумф. Но теперь он под осадой снаружи и изнутри.

Национализм и авторитаризм, усиленные современными технологиями, объединились, чтобы создать новые формы контроля и манипуляции людьми, чья склонность к алчности, предубеждению, невежеству, доминированию над окружающими, раболепию и страхам не исчезла с падением Берлинской стены.

Когда пал коммунизм и закрытые общества стремительно стали превращаться в открытые, началась заря эры быстрой глобализации. США стали называть гипердержавой, и казалось, что они заслуживают так называться. Фрэнсис Фукуяма в 1989 году настаивал: «Триумф Запада, западной идеи виден прежде всего в полном исчезновении жизнеспособных системных альтернатив западному либерализму». Таким образом, по Фукуяме, история достигла своего конца с «универсализацией западной либеральной демократии как окончательной формы правительства в человеческом обществе».

Это был рациональный аргумент. В нем был смысл. Сотни миллионов людей в советской империи только что были освобождены из рабства. Они знали — и все знали, — какая система работает лучше.

Но проблема в том, что здравый смысл определяет человеческие поступки лишь в очень небольшой степени.

Если оглянуться на историю человечества, либерально-демократический опыт с его происходящей из идей Просвещения веры в способность индивидуумов, наделенных определенными неотчуждаемыми правами, самостоятельно определять свои судьбы в свободном обществе, проявляя при этом свою собственную волю, — это всего лишь краткая интерлюдия. Гораздо дольше продолжались эпохи непогрешимых правителей, исходящей от бога абсолютной власти, подчинения и рабства, когда над людьми властвовало то, что Исайя Берлин назвал «силами иррационального мистического фанатизма».

Марин Ле Пен.

Такие иррациональные силы сейчас повсюду — в Америке Дональда Трампа, во Франции Марин Ле Пен, в России Владимира Путина, на большей части Ближнего Востока, в Северной Корее. Репрезентативное правительство под властью закона показалось пресной пищей в век, когда через социальные сети и онлайн-игры с их солипсизмом рынок завоевали опасные образы власти и насилия.

Исайя Берлин еще до Фукуямы нашел потенциальное слабое место либерализма. В книге «Искривленное древо человечества» он писал: «Либеральная проповедь в пользу механизмов, созданных, чтобы не дать людям причинить друг другу слишком много вреда, и дающих каждой группе людей достаточное пространство, чтобы достичь своих уникальных частных целей, не слишком пересекаясь с целями других, — это не тот пассионарный боевой клич, который может воодушевить на жертвы, мученичество и героические подвиги».

Не тот, но, как знали еще создатели американской Конституции, механизмы такого либерального стимулирования — лучшее, на что можно надеяться, чтобы граждане получили постоянную защиту от тирании.

Но свобода требует определенных вещей. Либерализма не может быть без приятия наших человеческих различий и способности посредничать через демократические институты. Он требует приятия множественных, иногда несовместимых между собой истин. Во времена красноречия и крика, поляризации и поношения противников, продажной политики и коварного погружения политики в среду развлекательных шоу появление Трампа не удивительно и опасно.

Нет ничего странного в том, что Трампом восхищается Путин. Российский авторитаризм — это силовой захват власти и всеобщее поклонение фигуре «царя», культивируемое с помощью сервильных СМИ. Берлин отмечал, что есть «некоторая правда» в воззрениях консервативного автора Жозефа де Местра, писавшего, что «жажда самопожертвования, страдания, преклонения перед властью, прежде всего перед верховной властью, неважно, откуда она исходит, и стремление властвовать, подчинять себе других, пользоваться властью в своих целях» суть мотивы, которые «исторически по меньшей мере так же сильны, как и жажда мира, процветания, свободы, справедливости, счастья, равенства».

И поэтому история не заканчивается. Она кружится в водовороте.

У общей неудачи «Арабской весны» — крупнейшего освободительного движения с 1989 года, попытки арабских народов взять власть в свои руки — много причин, но центральная — отсутствие в обществах от Египта до Ливии либерального электората.

Даже Египет — страна, где сформировался значительный средний класс, — оказался не готов принять множественность истин и демократические институты посредничества между ними. Поэтому власть вернулась к генералам, а исламисты — даже самые умеренные среди них — были приговорены к тюрьме, а то и хуже.

В России, а теперь и в странах от Венгрии до Польши, как и в Китае, авторитаризм перешел в наступление, а либерализм (и даже скромная либерализация) отступает. Ближний Восток накрыла длинная тень «Исламского государства». В западных обществах, страдающих от растущего неравенства (неолиберальная экономика тоже подпортила репутацию либерализма), политический дискурс, споры в университетских кампусах и пустословие в соцсетях отражают новую нетерпимость к множественности истин, новую нетолерантность и нежелание идти на компромиссы, которые позволяют функционировать либеральной демократии.

Угроза западному либеральному обществу исходит и снаружи, и изнутри. Но, хотя либерализм слаб и несостоятелен как боевой клич, нет ничего более важного для человеческого достоинства и порядочности.

Оригинал статьи: Роджер Коэн, «Смерть либерализма», The New York Times, 14 апреля

util