26 Апреля 2016, 16:11

Журнал «Контрапункт» — о новых качествах политики и протеста, которые угрожают правящему режиму

Во время акции «Упади замертво» против повышения цен на продукты.

В экспертном онлайн-журнале «Контрапункт» вышло исследование «Способность к протесту сохраняется», авторы которого проанализировали разные формы российского стихийного протеста в последние годы и заключили: роль организационных структур в постболотный период минимальна, почти любая конфронтация становится политической, а власти оказались загнаны в модель конфронтации. Мы публикуем главные тезисы исследования.


Россия приближается к длинному сезону выборов 2016–2018 годов, и власти страны имеют все причины быть уверенными в успехе. Они популярнее сейчас, чем когда-либо раньше. И более того — они сохранили свою популярность на волне эмоций и страстей, которые, к удивлению многих наблюдателей, не стихли даже на фоне самого крупного экономического спада за последние два десятилетия. Лидеры и организации, которые стояли у истоков протестного движения 2011–2012 годов, подверглись репрессиям, электронные СМИ и все бóльшая часть интернета находятся под контролем государства, и для Кремля не существует явной и непосредственной угрозы.

Тем не менее у правителей есть поводы для беспокойства. По некоторым подсчетам, в 2015 году протестной деятельности было больше, нежели в любом другом году предыдущего десятилетия — именно в 2015 году в обществе стало расти и распространяться экономическое и политическое недовольство граждан.

В этой статье мы опираемся на исследование протестной деятельности в России с 2012 по 2015 годы. Несмотря на то что накал и интенсивность политической конкуренции в России очевидно и сильно снизились, нет уверенности, что спонтанная сетевая мобилизация населения, прокатившаяся по России в 2011-2012 годах, не может возникнуть снова.

Почему затихло Болотное движение

Существовали как минимум четыре серьезные причины, чтобы «пост-Болотное движение» перешло в состояние, которое называется «временным бездействием» (abeyance) — период политической пассивности, когда движения и их организационные структуры отходят от активной мобилизации сторонников и вместо этого стремятся консолидировать ядро своих нынешних сторонников и идеологий, выжидая благоприятного момента для новых шагов. Вот эти четыре причины:

  • Репрессии;
  • Высокий уровень поддержки президента Владимира Путина;
  • «Крымский синдром»;
  • Инерция «пассивной адаптации».

Как менялось количество участников в протестах с 2012 года

Для того, чтобы проследить динамику, мы проанализируем взаимодействие пользователей в восемнадцати открытых «сообществах» социальной сети Facebook, связанных с протестным движением. Хотя число пользователей «ВКонтакте» в России куда больше, именно «Фейсбук» сыграл решающую роль в мобилизации «Болотного движения».

Начало сбора данных — 1 марта 2012 года — приурочено к кульминационному моменту «Болотного движения», непосредственно перед президентскими выборами 4 марта.

Количество активных пользователей за день в сообществах, связанных с протестным движением, изменяется с течением времени. В самом начале марта 2012 года, примерно на пике «Болотного движения», за день набиралось около 1100 пользователей. Это число вскоре начало уменьшаться и далее колебалось между несколькими десятками и несколькими сотнями.

Следующий пик активности приходится на конец февраля 2014 года, когда возникло антивоенное движение.

1 марта 2014 года более 5000 человек в день публиковали посты и комментарии. В последующий период количество участников за один день колеблется между 600 и 1000 человек — до мая 2015 года, когда оно начинает уменьшаться и опускается до более низкого уровня, чем до начала антивоенного «момента».

Во время митинга «За честные выборы» на улице Новый Арбат, 10 марта 2012 года.

Есть ли потенциал у «негативной коалиции»

Объект нашего изучения — это оппозиция без четкой политической программы. Это феномен, который Марк Бессингер назвал «негативной коалицией» — быстро созданная коалиция, объединенная вокруг одной определенной проблемы и не имеющая четких общих целей. Бессингер скептически относится к способности таких коалиций добиваться социальных изменений, но, возможно, этот критический взгляд не вполне верен.

Если подойти к вопросу с исторической и сравнительной точек зрения, мы понимаем, что социальные движения во всем мире почти всегда начинаются как мобилизация граждан против чего-то.

Они становятся «позитивными» лишь тогда, когда для этого складывается соответствующая структура политических возможностей. Более того, в странах с авторитарным режимом, где крайне ограничено пространство, в котором можно активно привлекать новых членов в движения и создавать новые коалиции, негативная коалиция — это максимум того, на что могут рассчитывать оппоненты действующей власти. Хорошей новостью, с точки зрения оппозиционеров, является то, что негативные коалиции могут объединяться и объединяются очень быстро и, как представляется, нередко оказываются достаточно сильны, чтобы создать большие проблемы существующему режиму.

Новые участники в протесте

Исследователи протестного движения, как правило, рассматривают привлечение новых участников через комбинацию двух источников мобилизации: событий и связей между людьми.

Когда некая новость или другое потрясение, приходящее извне социального круга человека, воздействует на него таким образом, что он, один или вместе с группой, включается в некую повестку, предложенную общественным движением, это называют «рекрутирующим событием».

В нашем случае такими рекрутирующими событиями стали постепенное втягивание России в войну с Украиной или убийство Бориса Немцова.

Второй механизм можно назвать «рекрутирующими связями»: некто — родственник, коллега или сосед (а может быть, и незнакомый человек, собирающий подписи на улице) — напрямую призывает другого человека присоединиться.

Пост-Болотоное движение

Из приведенного анализа следует, что в России (как и в большинстве других мест) ядром процесса, из которого вырастают протестные действия, является недовольство. В декабре 2011 года оно было связано с тем, что люди почувствовали себя оскорбленными, потому что у них отняли их голоса. В марте 2014 года это была злость на государство, вступающее в войну, которую многие считали несправедливой. Год спустя это было потрясение, вызванное убийством Бориса Немцова.

Хотя события такого масштаба способны побуждать к действию одновременно большое количество людей, основная масса протестов имеет другие побудительные мотивы.

По большей части протесты связаны с гораздо более локализованным недовольством, причины которого «ближе к дому» как физически, так и материально, и потому их идейная основа носит куда менее абстрактный характер.

Участники траурного шествия в память о Борисе Немцове на Большом Москворецком мосту в Москве, 1 марта 2015 года.

Антивоенное движение

28 февраля 2014 года, на следующий день после того, как первые российские войска появились в Крыму, анонимная группа российских граждан опубликовала петицию против того, что казалось им вмешательством России во внутриполитические дела Украины, и создала сообщество на «Фейсбуке» для поддержки этой кампании; так родилось сообщество «Мы против вмешательства во внутренние дела Украины». Численность группы быстро выросла в преддверии единственного проведенного ею мероприятия, Марша мира, который прошел 21 сентября 2014 года. К моменту Марша группа насчитывала 8228 участников. Позже количество участников сильно сократилось; к 27–28 февраля 2015 года, когда был убит Немцов, который сам был важной фигурой антивоенного движения, участников оставалось всего 360. Однако к 1-2 марта 2015 года, когда был организован марш, чтобы почтить память Немцова, сообщество снова выросло до 650 участников. Это количество, хоть и кажется небольшим по сравнению с более ранними периодами, представляет 42% активности всей сети в те два дня — что, судя по всему, отражает значение самого Немцова для антивоенного движения.

Таким образом, в соответствии с прогнозами теории социальных движений антивоенное движение сумело быстро привлечь большое количество активистов, поскольку сама тема вызвала острую эмоциональную реакцию и вовлеченность этих активистов не ослабевала на протяжении длительного времени.

«Команда Навального»

Уже после того, как волна «Болотного движения» сошла на нет, Алексею Навальному, ставшему наиболее заметной фигурой движения, были предъявлены обвинения по двум делам о хищении, которые большинство сторонников оппозиции считало ложными; за обвинениями последовал приговор и условный срок. Его брат Олег был приговорен к трем с половиной годам тюремного заключения по второму из этих двух дел.

«Команда Навального» впервые появляется в нашей совокупности данных в июле 2013 года, во время подготовки к выборам мэра Москвы (а также в контексте суда над Навальным и его краткого заключения под стражу), доминирует в публичном пространстве до октября того же года, а затем спорадически вновь возникает и занимает доминирующую позицию в конце 2014 года и в 2015 году — впрочем, лишь ненадолго. Можно заключить, что это большое и растущее сообщество, но с довольно слабыми внутренними связями, поскольку его участники приходят и уходят с куда большей легкостью, нежели, к примеру, участники антивоенного движения.

Парковые протесты

Два сильно локализованных протестных движения возникли одно за другим летом 2015 года в Москве. Первым было движение в Торфянке, части большого парка Лосиный Остров на северо-востоке столицы. Вторым движением стал протест в Парке Дружбы, в удаленном от центра северо-западном районе Москвы — Левобережном.

Несмотря на то что ни один из этих протестов по своей сути не был политическим, оба вскоре оказались политизированными.

Оппозиционные группы и СМИ подхватили их как выражение общественного недовольства, и такое восприятие не было беспочвенным. Вопреки традиции, никто из протестующих не обращался за помощью к Путину или Кремлю, считая «Единую Россию» частью возникшей проблемы; они приветствовали оппозиционных активистов (которых в предыдущие годы участники локальных протестов предпочитали избегать) в своих рядах, палаточных городках и онлайн-сообществах.

 Участники митинга против строительства храма на территории парка «Торфянка» в Лосиноостровском районе, 21 февраля 2016 года.

Мы выделили на «Фейсбуке» четыре сообщества, связанные с этими протестами. Два из них — «За парк» и группа, сформировавшаяся вокруг страницы протестного мероприятия 25 июля (которую мы будем называть просто «Торфянка»), — занимались проблемами Торфянки. Третье сообщество, «Оборона Левобережного», занималось Парком Дружбы. А четвертое, «Прогрессивное право», которое является ответвлением «Команды Навального», оказывает правовую поддержку и предлагает помощь и советы местным сообществам подобного типа. Все эти группы невелики, количество их участников колебалось между 75 и 256 в течение 30-дневного периода с 10 июля по 10 августа 2015 года. Большинство участников сосредоточены на своих локальных протестах, но между ними существует значительное количество связей.

Протест дальнобойщиков

В конце 2015 года правительство приступило к осуществлению реформы финансирования магистральных дорог, которая включает в себя введение покилометровой платы со всех тяжелых грузовых машин, проезжающих по федеральным трассам. Контрольный пакет акций частной компании, администрирующей эту систему, названную «Платон», и взимающей плату, принадлежит сыну Аркадия Ротенберга, бывшего партнера Путина по боевым искусствам. Если бы власти обращали внимание на общественное мнение — или если бы они хотя бы обратились к социологам — они, опять же, вряд ли пошли бы на такие меры.

Если специально выбирать сообщество, способное отреагировать на посягательство на свои интересы, то дальнобойщики — идеальный пример.

И они отреагировали: дальнобойщики забастовали, причем надолго.

На самом деле многие отмечали, что дальнобойщики обладают сравнительно сильной организационной инфраструктурой. Впрочем, мы знаем также и то, что в реальности протест дальнобойщиков включает в себя массу разных организаций, а не единую общую платформу. Поэтому заслуживает особого интереса то, что сетевое отображение этого протеста демонстрирует одновременно и организационную фрагментированность, и дискурсивное единство: независимо от того, где люди находились, в сети они говорили об одном и том же и примерно одними и теми же словами.

Возможно ли движение от социального протеста к политическому

Из описанных случаев можно вывести два наблюдения. Первое касается значимости — или, скорее, незначительности — структуры и организации. Во всех четырех случаях, несмотря на то, что их идейные и инфраструктурные отправные точки были различны, мы наблюдаем примерно один и тот же феномен: выстроенные организаторские структуры играют сравнительно малую роль в мобилизационном «рывке» и недолго существуют после него. Если у протестующих изначально существовали некие организации — как это было в случае с дальнобойщиками, — они не обязательно стремились их использовать (или не считали это необходимым). Когда организации создавались специально — как в случае с Навальным — довольно скоро в них исчезала нужда.

Однако то, что российские активисты не проявляют большого интереса к организациям, не обязательно означает, что они не проявляют интереса к самому протесту.

Напротив, наши данные свидетельствуют о том, что уже мобилизованные в то или иное протестное сообщество россияне с большой вероятностью остаются мобилизованными и нередко выходят за пределы той проблемы, с которой было связано их изначальное недовольство, и той группы, которая изначально побудила их к активности.

А это, в свою очередь, приводит нас ко второму наблюдению: ровно так же, как «крымский синдром», описанный Кириллом Роговым, создает полюс притяжения для большинства российских граждан, одновременное воздействие целого набора факторов втягивает и выталкивает большинство сегодняшнего российского протеста в явно оппозиционное пространство.

Поразительно то, как стремительно протесты, к примеру, в московских парках получили явную идеологическую окраску. Официальные лица стали называть протестующих «пятой колонной», а в социальных сетях и местных изданиях их обвиняли в попытке организовать «майдан» в Москве, в том, что они прислужники Вашингтона, и так далее — с использованием всех избитых — но оттого не менее абсурдных — штампов. Но в этих «политических» обвинениях была какая-то доля правды: протестующие были рады любому, кто предлагал помощь. Сам Навальный, конечно, там не появлялся, но присутствовали связанные с ним группы и организации, а также активисты от КПРФ. «Единая Россия» точно была бы там нежеланным гостем.

То же можно сказать и о протесте дальнобойщиков. За единственным исключением (которым стал Сергей Гуляев, давний оппозиционер из Санкт-Петербурга) никто из наиболее ярких участников этого протеста не был ранее замечен в оппозиционных кругах, а оппозиционные лидеры не смогли напрямую наладить тесное взаимодействие с дальнобойщиками. Однако одним из самых крупных каналов коммуникации для дальнобойщиков является InfoResist, русскоязычный новостной сервис, расположенный на Украине, также известный в антивоенном движении. Борьбу с дальнобойщиками возглавил Евгений Федоров и близкое к нему движение НОД, известное своей агрессивной антизападнической позицией, которые заклеймили дальнобойщиков «пятой колонной», наймитами Госдепа и т.п., а сами дальнобойщики постепенно стали принимать помощь от Навального, телеканала «Дождь» и даже групп ЛГБТ, которые приносили им еду и воду.

Реально ли масштабное объединение оппозиции

В случае с Россией антивоенное движение — это яркий пример привлечения новых членов через событие. Возникновение антивоенного движения начиная с 1 марта 2014 года образует явно выраженную экспоненциальную кривую, которая впоследствии затухает и превращается в сигмовидную кривую, наклон которой еще меньше, чем наклон кривой в период после «Болотного движения» и до начала войны.

Это показывает и мобилизирующую силу событий, и то, что вовлечение новых членов в сообщество происходит также и вне больших событий, хотя и медленно.

Поскольку события, которые приводят к масштабному привлечению участников, по самой своей сути непредсказуемы, невозможно предсказывать и возникновение масштабных протестов, которые, однако же, время от времени происходят. За последнее десятилетие мы наблюдали этот феномен много раз на территории бывшего Советского Союза и в других местах: толпы людей появляются как бы из ниоткуда и бросают вызов действующей власти. Мобилизация такого типа возможна и в России.

Выводы

15 января 2016 года примерно тысяча пенсионеров вышла на улицы Краснодара, требуя, чтобы региональные власти вернули им льготный проезд в городском транспорте, к которому они привыкли. Протестующие — в большинстве своем женщины — стояли у здания районной администрации, призывая губернатора выйти к ним (он так и не вышел), скандируя «позор» и требуя вернуть им льготы. Звучали резкие слова в адрес «Единой России», хоть и не Путина лично, и в адрес региональных и государственных властей в целом. Насколько можно судить, протестующие считали, что они расплачиваются за государственную коррупцию — что за их счет, среди прочего, возмещаются расходы по Олимпийским играм.

Днем позже правительство региона капитулировало. Спустя неделю уволился министр регионального правительства, отвечавший за отмену льгот.

Краснодарский протест отличается от описанных выше случаев двумя ключевыми моментами. Во-первых, он не стал политическим. Во-вторых, власти сдали позиции почти сразу. Если основной тезис этой статьи верен — а именно, если самым существенным изменением российского протеста после Болотной и после Крыма является то, что конфронтация почти неизбежно становится политической — то второе является причиной первого.

Настоящее отличие заметно в другом.

Если ранее режим предотвращал обострение конфликтов и сдерживал мобилизацию населения, избегая явной идеологизации, то теперь его действия все в большей мере определяются логикой конфронтации, из которой он уже не может вырваться.

Краснодарский протест — это исключение, которое, как кажется, лишь подтверждает правило; и, судя по всему, исключением он стал только из-за того, что власти остановили протест на самой начальной стадии.

Таким образом, переход российской политики в новое качество представляет угрозу не только для тех, кто составляет оппозицию режиму, но и для самого режима:

нынешние власти не способны эффективно подавлять протест и оказываются — возможно, вопреки воле Путина — в логике дихотомической конфронтации, которая может привести к разрушительным последствиям.

Живучесть протеста в России, таким образом, проистекает не из устойчивости организаций, но из общего понимания политики значительным количеством людей, для которых протест остается возможным, эффективным и по своей сути оппозиционным.



Полный текст исследования читайте здесь.

util