16 Мая 2016, 18:26

The New York Times: почему в России не борются с коррупцией

Российский режим не хочет бороться с коррупцией, так как коррумпированной элитой легче управлять, а общество в случае начала антикоррупционной кампании могло бы потребовать радикальных перемен. Об этом болгарский политолог Иван Крастев пишет в колонке для The New York Times


Недавняя публикация «панамских бумаг» вызвала множество вопросов, и один из них такой: что для авторитарного режима лучше — бороться с коррупцией или сосуществовать с ней? Лидеры Китая и России Си Цзиньпин и Владимир Путин — примеры двух противоположных подходов.

В 2012 году председатель Си назвал коррупцию угрозой существованию коммунистического государства в Китае и запустил широкую кампанию очистки компартии от тех, кого он назвал «тиграми и мухами», — коррумпированных чиновников и предприятий на всех уровнях партийного парада и государственной бюрократии. Только за прошлый год в коррупции были обвинены больше ста высокопоставленных официальных лиц, включая дюжину армейских старших офицеров, нескольких руководителей госкомпаний и четверых политиков высшего уровня.

Критики режима обвиняют председателя Си в том, что он пользуется этой кампанией для устранения своих противников, но борьба с коррупцией очень популярна в обществе, и многие независимые аналитики считают, что она помогла оживить дальнейшие реформы в таких полугосударственных отраслях, как нефтяной сектор.

Президент Путин последовал примеру председателя Си, по меньшей мере, на словах, но с той разницей, что за 17 лет его правления ни один политический «тигр», если пользоваться терминологией Си, и лишь очень немногие «мухи» были официально обвинены в коррупции.

Почему Путин, несмотря на всю его готовность начинать обычные войны, не решается объявить настоящую войну коррупции — даже при том, что, как доказал китайский пример, антикоррупционные кампании обычно популярны в обществе?

Надо быть дураком, чтобы утверждать, что в России мало коррупции. Недавний опрос «Левада-центра» показал, что большинство россиян считает государственную бюрократию неизлечимо коррумпированной. В российских книгах и фильмах полно чиновников, берущих взятки. Почему же Кремль не хочет устроить чистку, особенно в тот момент, когда сокращение потерь от коррупции могло бы компенсировать падение нефтяных цен?

Обычное объяснение в западной прессе заключается в том, что Путин сам глубоко коррумпирован, поскольку он находится в эпицентре российской коррупционной системы. Может быть, это так. Но мне как человеку, проведшему свою жизнь на Балканах и знающему кое-что о коррупции, известно: собственная коррумпированность еще не причина, чтобы не объявлять коррупции войну. Напротив, это может быть стимулом, потому что коррумпированные политики ничто не ненавидят так, как коррупцию у других.

Следовательно, причина нерешительности Путина более сложна.

Владимир Путин и председатель КНР Си Цзиньпин.

С одной стороны, общие обвинения в коррупции для него — грязные бомбы внутриэлитных войн, причиняющие большой побочный ущерб. Исследования давно показали, что хотя коррупция и наносит самый сильный удар по беднейшим слоям населения, озабочен ею в основном средний класс, а в России большая часть среднего класса — как раз те самые чиновники-взяточники, которые стали бы мишенью антикоррупционной кампании.

С другой стороны, в политике важен не уровень коррупции, а мнение общества о том, насколько коррумпирована страна, и часто зависимость между этими двумя явлениями вовсе не прямая. Маленькие победоносные войны на чужой территории могут оказаться более эффективным способом изменить мнение людей о степени коррумпированности государства, чем реальные попытки уменьшить коррупцию. Как известно, «после этого» не значит «вследствие этого», но после аннексии Крыма количество россиян, считающих, что коррупция в стране разрастается, уменьшилось с 50% до 30%.

Интересно, что коррупция как таковая интересует Путина лишь в одном отношении: как оружие, которое внешние враги России могут использовать против него. Кремль беспокоит не то, что российские чиновники коррумпированы, а то, что они уязвимы для давления со стороны Запада, поскольку украденные ими активы, а также их дети находятся в западных странах.

Коррупция, как правило, не только объединяет элиту, но и помогает вербовать сторонников из ее числа. Учитывая это, Москва не должна была бы жаловаться на попытки Запада разобраться в документах тайных офшоров.

Главная задача Кремля — не чистка коррумпированной элиты, а национализация ее. Представители российской верхушки имеют право на коррупцию, но только если они докажут свою лояльность. Парадоксальным образом, санкции Запада против предпринимателей, близких к президенту России, помогли обелить некоторых из коррумпированных олигархов, пользовавшихся самой дурной славой, и позволили российской пропаганде представить их бескорыстными защитниками Родины.

Наконец, главная причина того, что Путин не решается объявить войну коррупции, заключается в том, что любая антикоррупционная кампания создаст в обществе такие настроения, что оно потребует перемен. Это не только гнев, но и общественные устремления. А стремление к переменам — это то, чего Кремль боится больше всего.

В отличие от Китая, российские лидеры стараются не обещать, что завтра жизнь будет лучше. Все, что они обещают, — это что не станет хуже. И они, опять же в отличие от Китая, могут это позволить себе, потому что двигатель российской экономики — не предпринимательская энергия масс, а природные ресурсы.

Российское государство готово признавать, что коррупция в стране вездесуща, — никакая пропаганда не смогла бы убедить людей в обратном. Но государство поддерживает представления о том, что коррупция — это образ жизни и естественное явление. В некотором смысле, коррупция — как водка: все знают, что она вредна, но Россию без нее невозможно представить.


Оригинал статьи: Иван Крастев,
«Почему Путин терпит коррупцию», The New York Times, 15 мая

util