19 Мая 2016, 09:00

«1843»: Петр Павленский, художник, который верит в освободительную силу искусства


Его тема — политика, его инструмент — собственное тело. Корреспондент The Economist Ноа Снайдер в журнале «1843» пишет о Петре Павленском


9 ноября 2015 года около часа ночи Павленский зашел в кафе в центре Москвы. Была унылая серая ночь, безветренная и промозглая, как это бывает здесь на исходе осени. На Павленском, худощавом человеке со впалыми щеками и глубоко посажеными глазами, были черные джинсы, черное пальто, черные кроссовки и черная шапка с ушами. В руке он держал старую серебристую канистру для бензина.

В кафе он встретился с двумя фоторепортерами, и они вместе с тайком следившим за ними соратником Павленского пошли по затихшим улицам в сторону Лубянки — печально знаменитой штаб-квартиры КГБ и его наследницы ФСБ. Окрестности Лубянки — один из самых красивых районов Москвы, где вдоль улиц выстроились обаятельные фасады предреволюционных лет. Само здание Лубянки — желтый кирпичный «слоеный пирог» с оттенком барокко. Хотя на нем нет табличек с названием организации, в России каждый знает, что там находится.

Павленский появился из подземного перехода рядом со зданием на Лубянке и быстро направился к главному входу. «Он настолько был напряжен, — рассказывает его соратник, — что он не проверил даже, что журналисты в итоге за ним пошли». Он подошел к тяжелым деревянным дверям, облил их бензином и поджег. Потом он стоял перед горящими дверями и ждал. «Он был совершенно спокоен, — вспоминает фотограф Нигина Бероева. — Он стоял с каменным лицом. Такое же лицо у него было во время всех других акций».

Через семнадцать секунд рядом с Павленским появился дородный полицейский в светоотражающий куртке. Вскоре подбежали еще несколько его совершенно ошеломленных коллег. Они повалили художника на землю, а потом загнали его и фотографов в полицейский фургон. Бероева слышала, как один из полицейских сказал: «Боже, сколько тут этих сумасшедших!»

На следующее утро, когда Павленский еще находился в полиции, в интернете появился плохого качества видеоролик, похоже, снятый случайным прохожим: в правой части кадра заметен рукав оператора. Под видео, озаглавленным «Угроза», был комментарий Павленского: «Горящая дверь Лубянки — это перчатка, которую бросает общество в лицо террористической угрозе. Федеральная служба безопасности действует методом непрерывного террора и удерживает власть над 146 миллионами человек. Страх превращает свободных людей в слипшуюся массу разрозненных тел».

Павленский, впервые привлекший общественное внимание в 2012 году, создал серию глубоких и в то же время скандальных перформансов. Во время акции «Шов» рядом с Казанским собором в Санкт-Петербурге он зашил себе рот в знак протеста против тюремного приговора участницам панк-группы Pussy Riot. Обнаженный, обернул себя колючей проволокой перед зданием петербургского законодательного собрания, протестуя против репрессивной российской юридической системы (акция «Туша»). Сидел обнаженным на Красной площади, прибив мошонку к брусчатке, — метафора «апатии, политической индифферентности и фатализма» современного российского общества (акция «Фиксация»). Воспроизвел сцену протеста на киевском Майдане в центре Санкт-Петербурга (акция «Свобода»). Залез на стену печально известного Института судебной психиатрии имени Сербского в Москве (конечно же, обнаженным), где кухонным ножом отрезал себе мочку уха (акция «Отделение»).

Павленский занимается акционизмом — видом искусства с богатой историей в России. Он называет свою разновидность акционизма «политическим искусством» — не надо путать с искусством на политические темы. Он создает свои картины с помощью механизмов власти, используя собственное тело в качестве холста. Он верит, что у его искусства есть освободительный потенциал. С точки зрения революции, это почти наверняка безнадежное дело, но если рассматривать это как искусство, то нет более ясного образа России 2016 года.


***

Петя Павленский вырос в желто-коричневой советской десятиэтажке на северо-западной окраине Санкт-Петербурга, где в воздухе пахнет морем. Его отец был геологом, мать — медсестрой. Окна выходили в тихий двор с березами.

У него было нормальное детство — «настолько же типовое, как и многоэтажки, в которых я жил», написал мне из тюрьмы Павленский в ответ на вопросы, которые я прислал ему раньше.

Ему запомнился только один необычный случай: в детстве он поджег стопку каких-то картонок на лестничной клетке. Никто не пострадал, но к нему зашел побеседовать милиционер. Увидев его, Петя спрятался под стол. Теперь, вспоминая об этом, он задумывается: «Кто научил маленького ребенка, что милицию НАДО БОЯТЬСЯ?»

Когда Пете было семь, распался Советский Союз. «По ч/б телевизору передали новости, — вспоминает он. — Сказали что-то про путч и переворот. Никакого внимания со стороны взрослых я не ощутил. Потом были разноцветные талоны на еду». Его отец взял дополнительную работу — торговал компакт-дисками. Это очень нравилось Пете, потому что неожиданно у него появилась возможность слушать практически любой альбом, какой он хотел.

Петя-подросток был панком. В седьмом классе его выгнали из школы за то, что он рисовал порнографические картинки, на которых изображал своих одноклассников. Это был его первый художественный скандал. В старших классах он с друзьями прогуливал школу: вместо нее они ходили на выставки, смотрели артхаусные фильмы и пили спиртное. Их не интересовала политика, они просто ловили кайф. Петя часто делал наброски на темы своих ночных приключений. «Он мог нарисовать, не учась нормально, у него всегда получались пропорции, — говорит один из его близких школьных друзей Никита Медведев. — Мы говорили: Петя, иди, занимайся, у тебя получится». Петя, по его собственному признанию, мало думал о своем будущем.

В 2005 году в семье Павленских случилась трагедия. Петин отец, которому было всего сорок девять, подавился куском мяса и умер прямо у холодильника. Для Пети родители стали примером того, как не надо жить. Он наблюдал, как отец спивался и деградировал. В своей матери он видел человека, поклоняющегося телевидению, живущего по стандартам, установленным пропагандой, всегда боящегося выделиться из толпы. «Первая закладка его личности — это его неприятие образа жизни родителей», — отмечает режиссер-документалист Дарья Хренова, снимавшая Павленского с начала 2015 года.

Павленский посвятил себя искусству. Он поступил в классическую академию, где изучал монументальную живопись. Но скоро разочаровался, увидев в ней фабрику, производившую декорации для режима. Он стал посещать лекции в ProArte, школе более современного направления, но и там заметил, как работают подобные механизмы, только место российского государства занимали европейские галереи и фонды, контролировавшие искусство через систему грантов и арт-резиденций. «На моих глазах эти центры уничтожали в сотнях людей художественный потенциал и заменяли его сознанием проститутки, вся ответственность которой лишь в том, чтобы найти богатого заказчика и обслужить его согласно всем его пожеланиям», — написал он.

В те годы он встретил Оксану Шалыгину, которая стала его партнером в искусстве и жизни. Она его соавтор, любимая женщина и собеседник. «Мы всегда работали как команда, — рассказала она мне. — Он всегда был такой идейной составляющей. А я, скорее, на следующих этапах включаюсь и начинаю организовывать и все это воплощать». Вместе они создали журнал «Политическая пропаганда». По сайту журнала можно судить о том, кто на них повлиял: Антонио Грамши, Мишель Фуко, Ги Дебор, Лев Толстой, Сантьяго Сьерра, Таня Бругера.

Павленский и Шалыгина живут в квартире у канала Грибоедова в Петербурге с двумя дочерьми — восьмилетней Алисой и пятилетней Лилией. В школу девочки не ходят. В их домашнее обучение включены кикбоксинг, живопись, шахматы и понимание поэзии (сейчас они занимаются Маяковским). Вход в их жилище — дверь высотой по грудь, спрятанная в проходе между домами. Сама квартира — одна-единственная маленькая квадратная комната. Ее когда-то разделяла стена, но Павленский, переехав туда, снес ее — от стены остался шрам через весь потолок. Из мебели — только письменный стол, низкий столик и четыре маленьких стула. Кроватей нет, все спят на одеялах прямо на полу.

Единственные украшения комнаты — баннер, сообщающий, что здесь находится издательский дом «Политическая пропаганда», и детские рисунки черными чернилами на одной из стен.

Вместе у Павленского и Шалыгиной образовывались общие взгляды на искусство и политику. Их вкусы, что не удивительно, склоняются к радикальным направлениям: дадаизму, русскому авангарду и венскому акционизму в числе прочего. Но Павленский признается, что также любит Караваджо и Люсьена Фрейда, а Шалыгина взахлеб говорит о провокационной «Олимпии» Эдуара Мане. Когда дело касается политики, они выступают за анархизм. Поначалу они пытались работать с институтами художественного мира, но нашли их ограничения невыносимыми. «Все боятся острых тем, — говорит Шалыгина. — Наш главный враг — компромисс. Вы или подчиняетесь, или сопротивляетесь».


***

В начале 2012 года девушки из панк-группы Pussy Riot ворвались в московский храм Христа Спасителя. Закрыв лица яркими балаклавами, они пели: «Богородица дева, Путина прогони». Для двух участниц группы — Нади Толоконниковой и Маши Алехиной — это кончилось тюремным сроком, а Путин заявил тогда, что девушки «этого хотели, они это получили». Их дело стало международной сенсацией и предвестником консерватизма, к которому повернулся Путин после своего возвращения на президентский пост в том же году. «С этого момента они начали всерьез заниматься искусством. То есть репрессивно — все, что они умеют, — рассказывает Марат Гельман, известный галерист, который в 2000-х годах тесно сотрудничал с Кремлем, но уехал из страны, когда на него стали оказывать давление после его выступлений в защиту Pussy Riot. — Те же самые процессы сначала в медиа, потом в политике и сейчас в искусстве».

Для Павленского преследование Pussy Riot стало поворотным моментом: «Это была жестокая попытка власти влезть на территорию искусства и превратить его в свой инструмент идеологического контроля».

23 июля 2012 года он устроил одиночную акцию протеста перед Казанским собором в Санкт-Петербурге. В руках у него был плакат: «Акция Pussy Riot была переигрыванием знаменитой акции Иисуса Христа (Мф. 21:12–13)» — имелось в виду изгнание торгующих из храма. Он стоял молча, его рот был зашит красными нитками.

Фотография Павленского мгновенно распространилась по всему миру. «Это было попадание в точку», — замечает Шалыгина. Для Толоконниковой, следившей за событиями из тюрьмы, это была неожиданная удача. «Чудесным образом появился наконец человек, которому я смогла с чистой совестью, сидя в тюрьме, передать акционизм, акционистскую традицию», — сказала она мне.

Акционизм впервые пришел в Москву в 1990-х, когда небольшая группа enfants terribles вышла на улицы, устраивая провокационные перформансы. В начале 1991 года, за несколько месяцев до коллапса советской системы, Анатолий Осмоловский собрал на Красной площади группу единомышленников. Они легли на брусчатку так, что их тела составили буквы слова «хуй». Как считает Осмоловский, эти публичные акции были реакцией на отсутствие институциональных платформ для их идей: «Единственное, что нам оставалось, — это улицы».

Через несколько лет прославился художник Олег Кулик, разгуливавший по московским улицам в образе собаки — нагишом, кусаясь и облаивая прохожих. Позже он с большим успехом повторял эту акцию в западных галереях. Для Кулика акция была связана с темой личности в стране, в которой исчезли все ориентиры. «Осталось только тело, которое тебе вообще никогда не принадлежало. И вот художники, первые акционисты в 90-е как раз и предложили это тело, голое тело голого человека, посреди дикого города, — рассказал мне Кулик. — Это мощный образ: из этих бесконечных коллективистских мифов, бесконечных этих толп, согласных — несогласных, групп, банд, партий выделяется человек, выделяется одна личность, за которой ничего не стоит и никто не стоит. Он — один против всех, но не потому, что он воюет. Просто он говорит: „Я есть! вот он я, я есть искусство“».

Самой спорной (и самой любимой для Павленского) фигурой в этом поколении акционистов был Александр Бренер. Все 1990-е он терроризировал Москву: он в боксерских перчатках кричал, обращаясь к стенам Кремля, что вызывает Бориса Ельцина на бой, он стоял на Лубянской площади на месте снесенного памятника Феликсу Дзержинскому с криком «я ваш новый коммерческий директор!», он демонстративно мастурбировал на прыжковой вышке московского плавательного бассейна незадолго до того, как его снесли, чтобы построить храм, в котором позже пройдет акция Pussy Riot. Но к концу десятилетия движение выдохлось. «Это же требует очень много внутренних ресурсов моральных», — объясняет Осмоловский, рассуждая о том, что мало кто из акционистов может продолжать свои перформансы больше семи лет. Сам он оставил это занятие, когда столкнулся с угрозой попасть в тюрьму. Бренер уехал из России. Кулик занялся скульптурой.

Во время нефтяного бума середины 2000-х набрала силу вторая волна акционистов, собравшихся в основном вокруг московской группы «Бомбилы» и петербургской группы «Война», из которой вышли Pussy Riot.

В отличие от московских акционистов 1990-х, они действовали коллективно и сделали своей задачей не быть пойманными. «Война» прославилась, изобразив гигантский пенис на разводном мосту у здания ФСБ в Санкт-Петербурге: когда мост стали разводить, это выглядело, как эрекция. Эти ранние акции были шаловливыми и карнавальными, они отразили время, когда государство было не таким страшным.

Работы Павленского, по контрасту с ними, отражают репрессивные тенденции третьего срока Путина. Когда сжимается пространство для самовыражения, он только становится сильнее. Искусство Павленского по сути — это попытка утвердить существование индивидуальности, доказать, что можно быть субъектом в государстве, которое стремится превратить всех и вся — живых и мертвых, настоящее и прошлое — в объекты. Для этого он восстанавливает тело как источник собственной личности.

«Павленский показывает человека, который сам себе наносит такие увечья, которые никто другой ему не может нанести, более изощренные, более, может быть, болезненные, — говорит Гельман. — И таким образом показывает слабость этой системы: что ваша власть кончается там, где начинается мое тело, потому что вы никогда не сможете сделать со мной больше, чем я сам себе сделал».

В его акциях содержится матрица культурных, исторических и политических отсылок, они созданы интеллектуалом и эрудитом. К примеру, «Фиксация» отсылает к корням московского акционизма и в то же время использует язык лагерей, где, случалось, заключенные в знак протеста прибивали свои гениталии к скамьям. «Отделение» — несомненная отсылка к Ван Гогу. Комментарий Павленского к «Угрозе» — «перчатка, которую бросает общество в лицо террористической угрозе», — очевидное эхо этапного манифеста кубофутуристов 1912 года «Пощечина общественному вкусу», того самого, в котором группа радикальных русских поэтов призывала «сбросить Пушкина с парохода современности».

Павленский специализируется на создании ситуаций, когда в его акции вовлекаются власти, и превращает их в марионеток в его театре абсурда. Сама по себе акция — только первый шаг. Все, что следует за ней, — аресты, судебные заседания, реакция прессы, — непосредственная часть его произведения. Непредсказуемость хода событий — то, что отличает акционизм от перформанса. «Я никогда не занимался перформансом, — сказал он мне. — Потому что если представить себе линию, где одной условной точкой будет оперный театр (как способ коммуникации), а другой — теракт (как способ коммуникации), то по степени буквализации жесты перформанса будут ближе к оперному театру, а акционизм — к теракту».

Часто власти реагируют таким образом, что только подчеркивают его мысль. После «Угрозы» они закрыли обгоревшие двери листами гофрированного металла — настоящий железный занавес. Во время «Фиксации» полицейским, окружившим Павленского, явно не понравился его вид, но не зная, что делать с гвоздем, проткнувшим его мошонку, они прикрыли его белой простыней, ненадолго превратив его в напоминание о Ганди. Сейчас государство ведет против него сразу два судебных процесса в двух городах. В начале этого года, когда Павленский сидел в тюрьме, ожидая суда за «Угрозу», несколько членов жюри ведущей российской премии в области искусства «Инновация», финансируемой государством, вышли из его состава, после того как организаторы отказались вручить Павленскому премию.

В мире российского художественного мейнстрима Павленский — изгой. Он не участвует в выставках, не посещает вернисажи, не болтает с кураторами за коктейлем (он, кстати, вообще не пьет). Хотя у него есть активные сторонники, обычно он работает один. Многие думают, что в его работе политика перевешивает искусство.

«В Павленском я вижу две основные составляющие. Составляющую гражданина, который имеет политические взгляды, и составляющую художника, который имеет художественные взгляды, — говорит заведующий отделом современного искусства знаменитого Эрмитажа Дмитрий Озерков. — Можно каждое из этих полей анализировать: для кого-то — художник, для кого-то он политический активист». Озерков, как и многие другие, утверждает, что искусство Павленского интересно, но слишком скоротечно, слишком привязано к текущему политическому моменту, чтобы оставить мощный отпечаток в истории.

***

Споры о роли художника в обществе, о границе между искусством и политической деятельностью идут издавна, и они универсальны. Но, как указывает Исайя Берлин в своем эссе «Обязательство художника перед обществом: Русский вклад в мировую культуру», нигде эта полемика не привела к такому глубокому эффекту, как в России. Советский поэт Евгений Евтушенко сформулировал это в стихах:

«Поэт в России — больше чем поэт.
В ней суждено поэтами рождаться
лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,
кому уюта нет, покоя нет.
Поэт в ней — образ века своего
и будущего призрачный прообраз».




После провала восстания декабристов в 1825 году литературный критик Виссарион Белинский утверждал, что «отнимать у искусства право служить общественным интересам значит не возвышать, а унижать его, потому что это значит — лишать его самой живой силы, т. е. мысли, делать его предметом какого-то сибаритского наслаждения, игрушкою праздных ленивцев». Его кредо — «наше время алчет убеждений, томится голодом истины» — было ответом русским романтикам, принявшим идею «искусства ради искусства» и утверждавших, как когда-то Пушкин, что «цель поэзии — поэзия».

Берлин пишет, что призыв Белинского был «самой ранней и сотой формулировкой вопроса, который с тех пор мучит русскую интеллигенцию. С этого момента ни один русский писатель не мог чувствовать себя полностью свободным от этой нравственной позиции».

Концепция общественной сознательности художника вымостила дорогу для поколений радикалов и нонконформистов, включая не только Николая Чернышевского, чей роман 1863 года «Что делать?» вдохновил Ленина на революцию, но и советских диссидентов, боровшихся против мира, созданного этой революцией.

Быть общественно сознательным художником в России означает сражаться с государством. В русском языке слово «власть» не только означает способность навязать свою волю, но также — синоним государства, абстрактное понятие, которым в России называют своих правителей. В России Фуко может показаться банальным — ни для кого не открытие, что власть вездесуща. Когда большинство деятелей российской культуры либо приняли путинское государство, либо стараются спрятаться от него, Павленский занял позицию того самого поэта, который больше, чем поэт.

«Павленский — ум, совесть и яйца эпохи», — сформулировала Толоконникова.

Его работы призывают к освобождению. «Голос власти: „Слушай, повторяй, подчиняйся!“ Голос искусства: „Говори, опровергай, сопротивляйся!“» — пишет он в своем еще не вышедшем манифесте «Бюрократическая судорога и новая экономика политического искусства». Он не видит смысла в искусстве ради искусства, он верит в миссию искусства ради перемен, прогресса, пробуждения. «История искусства в России — это история столкновения человека и власти», — сказал он мне.

***

Государство, в свою очередь, сделало своей задачей дискредитировать Павленского, представив его как преступника, сумасшедшего или того и другого одновременно. На вопрос о «Фиксации» министр культуры Владимир Мединский ответил репортерам: «Приходите в Музей истории медицины и психиатрии и там задавайте этот вопрос». Через неделю после «Угрозы» главный пропагандист России Дмитрий Киселев в своей воскресной программе назвал Павленского «членовредителем-рецидивистом». Под заголовком «Жалко парня» Киселев попытался связать акционизм с ИГИЛ и гитлеровской Германией: «Сравним ролики ИГИЛ с обезглавливанием: чем не акционизм? Уж снято-то точно лучше, чем у Павленского. Им и приз, что ли?»

Надеясь избежать еще одного скандала в духе Pussy Riot, Кремль поначалу обращался с Павленским осторожно и отпускал после каждой акции. Но после «Свободы», наполненной революционной символикой, власти уже не могли просто косо смотреть на него. Павленский с небольшой командой единомышленников вышел на Малый Конюшенный мост в Санкт-Петербурге, в тени церкви Спаса на Крови, построенной на месте, где террористы когда-то убили Александра II. Участники акции подожгли автопокрышки, размахивали украинскими флагами и били в импровизированные барабаны.

Молодой следователь Павел Ясман должен был подготовить обвинение против Павленского. Он получил санкцию на обыск в доме художника и начал его допрашивать. Если более ранние акционисты стремились любой ценой не попасть за решетку, Павленский явно искал конфликта. «Он понял, что это кончится тюрьмой, — сказал мне его друг, культовый украинский писатель Владимир Нестеренко, известный как Адольфыч. — По-другому кончиться не могло. Он знал, что это кончится тюрьмой, поскольку все эти акции — они требуют повышения градуса напряжения».

Проникнув внутрь правоохранительной системы, Павленский находит еще более богатый материал для своего искусства. Его разговоры с Ясманом записывались, причем Ясман об этом не знал. Затем Павленский опубликовал их в интернете как пьесу в трех актах — диалоги о природе правовой системы, о роли государства в жизни России и о значении искусства. Их разговоры заставили бы улыбнуться Кафку.

ПАВЛЕНСКИЙ: Малевич говорил: «В искусстве важна истина, но не искренность».

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Петр Андреевич, дорогой, мне с вами очень приятно разговаривать. Но мы сегодня надолго или нет? Я просто каждый день сюда к семи утра прихожу...

ПАВЛЕНСКИЙ: Я хочу, чтобы мы нашли какие-то точки соприкосновения, хочу понять, как мыслит и та, и другая сторона. Уместить что-то из символического поля в Уголовно-процессуальный кодекс — задача сложная.

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Как вы сказали? Я ни хрена не понял. Ровно так же, как когда изучал ваше ходатайство.

ПАВЛЕНСКИЙ: Я его долго писал.

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Давайте только по-русски.

ПАВЛЕНСКИЙ: По-русски. Есть поле символическое. Символы, знаки. Означающее и означаемое. Искусство работает в этом поле. И в то же время, конечно, в реальности. Для нас, как и для Малевича, истина должна быть прежде искренности. То есть мы должны начать смотреть на акцию, на акт искусства с разных сторон, тогда мы придем к какой-то истине. На что было направлено это действие — на унижение общественной нравственности или, наоборот, на укрепление общественных отношений?

СЛЕДОВАТЕЛЬ: Никто никого не преследует за какую-то там акцию, преследование осуществляется в отношении неустановленной группы лиц за поджог покрышек.

ПАВЛЕНСКИЙ: За огонь?

СЛЕДОВАТЕЛЬ: За поджог покрышек!

Но чем больше времени Ясман проводил с Павленским, тем больше он соглашался с художником. Павленский говорил, что власть превращает людей в функционеров, в простые объекты, выполняющие свои роли. «Он абсолютно прав, — считает теперь Ясман. — А я об этом никогда раньше не думал». Когда руководство потребовало отправить Павленского в психиатрическую клинику, Ясман отказался. «У нас у большинства людей, если ты не согласен с моим мнением, значит, ты сумасшедший, значит, ты дурачок, — рассказывает Ясман. — Я доказывал тем людям, которые меня заставляли его поместить в дурку, я говорил, что он абсолютно адекватный человек, он умнее и эрудированнее нас всех вместе взятых». Он уволился из Следственного комитета и стал адвокатом.

Российские правители давно научились дискредитировать своих критиков, называя их сумасшедшими. В 1820-х годах Николай I объявил сумасшедшим Петра Чаадаева, опубликовавшего цикл нелестных для властей «Философических писем». Позже, в советские времена, государство создало целую систему карательной психиатрии. Многие писатели и диссиденты, осмеливавшиеся критиковать официальную линию, в том числе Иосиф Бродский и Владимир Буковский, прошли через специальные психбольницы. «И сейчас есть люди, которые борются с коммунизмом... но у таких людей, видимо, явно не в норме психическое состояние», — заявил в 1959 году Никита Хрущев. Подобные утверждения делали и сторонники Путина, включая националистического идеолога Александра Дугина, который однажды сказал: «Противников путинского курса больше нет, а если и есть, то это психически больные и их нужно отправить на диспансеризацию».

Павленский в связи с его акциями прошел через дюжину психиатрических экспертиз. Но каждый раз судебные психиатры признавали его более или менее здоровым. Впрочем, этот факт не мешает прокурорам и следователям предпринимать все новые и новые попытки.

Павленского, в свою очередь, эти попытки вдохновили на акцию «Отделение» — он вскарабкался на серую цементную внешнюю стену Центра судебной психиатрии имени Сербского, отрезал кухонным ножом мочку своего правого уха и спокойно сидел, пока кровь стекала по его груди.

Честно говоря, акции Павленского провоцируют у большинства одинаковую первую реакцию: «Да он ненормальный!» «Почему они считают, что он сумасшедший? Голый — значит сумасшедший... Второе — то, что он выступает против власти. Но еще и потому что Павленский оперирует тем, что для этих людей является единственной святыней, то есть он оперирует собственным телом, — объясняет Нестеренко. — Они думают, что человек, который свое тело уничижает, — сумасшедший». Даже старые знакомые иногда не могут понять, что случилось с тем Павленским, которого они знали. «Просто все говорят: он что, с ума сошел? — рассказал его друг детства Медведев. — А он как раз не с ума сошел. Он просто пытается использовать этот момент как инструмент».

Для сторонников Павленского его «ненормальность» — знак доблести. Такая интерпретация основана на давней российской традиции почтительного отношения к юродивым, «святым дуракам». Одним из них был Василий Блаженный, в чью честь воздвигнут собор на Красной площади. Юродивые симулировали сумасшествие или сознательно действовали в провокационной манере, чтобы донести высшую истину. Исследователь феномена юродства Сергей Иванов пишет, что юродивый — это праведник, который надевает личину иррациональности из соображений аскетизма и в просветительских целях.


В других культурах подобные концепции исчезли много веков назад, но юродивые сохранились, по меньшей мере метафорически, на страницах русской литературы. «Это связано с присущим русской культуре стремлением к идеалу и к поиску идеала, — сказал мне Иванов. — Это ощущение, что правда где-то есть, что к ней нужно стремиться, что ее нужно искать. Это ощущение так сильно выражено у Достоевского».

После «Угрозы» Павленского снова отправили в Центр имени Сербского для очередной судебной экспертизы. Ссылаясь на карантин по случаю эпидемии гриппа, врачи не позволяли адвокатам видеться с ним примерно месяц. Поэтому я решил нанести визит директору центра Зурабу Кекелидзе, который согласился встретиться со мной, чтобы обсудить развитие психиатрии в современной России.

Кекелидзе, умудренный опытом седой человек с морщинами на лбу, работает в психиатрических больницах с 1970-х годов. Сначала он сказал, что по закону вообще не имеет права говорить что-либо о Павленском, даже то, содержится ли он вообще в Центре имени Сербского. Ему нельзя было говорить и о его впечатлениях, когда он увидел голого окровавленного Павленского во время акции «Отделение», потому что «у меня функция ’’хозяин стены’’».

Но после того, как мы с ним в течение часа грызли миндаль и беседовали об абстрактных материях, Кекелидзе наконец-то заговорил непосредственно о ситуации с Павленским. Он настаивал, что никакого возвращения карательной психиатрии нет. Сербский двадцать пять лет работал, чтобы восстановить репутацию психиатрии, так зачем же сейчас разрушать то, чего он добился?

Кроме того, Кекелидзе заметил: «Он что, реально человек икс — он реальный противник, который может кого-то за собой повести? Нет. Тогда о чем разговор

«Это какое действие, к чему его отнести? Это мораль, амораль или что, свобода совести, что? — размышлял он. — Это революционные действия. Чем кончались любые революции, к сожалению, понятно. Исторических моментов было очень много. Поэтому тут о чем разговор? О морали? В этом морали нет».

***

В конце февраля, когда Павленский все еще был в Центре имени Сербского, Таганский суд в центре Москвы провел слушания по продлению его ареста. Одно только предположение о его появлении превратило тесный зал суда в эффектное зрелище. Операторы стояли стеной возле клетки, где он должен был сидеть. Вокруг суетились полицейские. Я втиснулся на узкую скамейку вместе с другими журналистами, активистами и сторонниками Павленского, собравшихся в зале № 211. На одной из скамеек кто-то нацарапал: «Не бойся и не нернячай» (орфография сохранена).

Появилась Шалыгина в черных брюках, тонком черном свитере, черном жакете и черных кроссовках без шнурков. Она села рядом с клеткой. С ее коротко подстриженными и выкрашенными в ярко-белый цвет волосами она выглядела полнейшей противоположностью судье в черной мантии с черными, как смоль, волосами до плеч и губами, накрашенными яркой помадой оттенка свежей крови.

«Привет, привет, — сказал Павленский, когда конвой ввел его в наручниках в зал. — Вас так много!»

Власти предъявили Павленскому обвинение в «вандализме по мотивам идеологической ненависти» за поджог дверей Лубянки. Павленский сказал, что обвинение ему «льстит» («Какие еще у человека могут быть чувства к такой организации?»), но потребовал, чтобы суд переквалифицировал обвинение на терроризм — статью, по которой можно сесть на двадцать лет.

Это требование было кивком в сторону Олега Сенцова, украинского кинорежиссера из Крыма, которого осудили за терроризм, потому что он якобы участвовал в поджоге двери офиса местной пророссийской партии после аннексии полуострова Россией в начале 2014 года. Это было еще и способом продемонстрировать извращенную логику (или полное ее отсутствие), на которой держится вся российская правовая система. «Или судебная система доведет все до логического завершения, или начнет скрываться под маской», — сказал он в тот день суду.

— Вы настаиваете, что ФСБ преступная организация? — спросила его судья.
— Да, террористическая, она меняла название, но всегда была таковой, — ответил Павленский. — Я требую переквалифицировать в терроризм, вы же помните.
— Помню, — сказала судья. — Встаньте.
— Не буду.
— Назовите имя.
— Не буду, ну вы же знаете.





Редакция благодарит Ноа Снайдера за помощь при переводе материала.

Оригинал статьи: Ноа Снайдер, «Политика тела», «1843», 3 мая

util