1 Июня 2016, 19:21

Foreign Policy: как Россия пытается справиться с исламистами в Дагестане

В Дагестане власти пытаются сокрушить исламистское подполье, но, возможно, они делают ситуацию только хуже, пишет в Foregin Policy Оливер Кэрролл


На окраине Хасавюрта, города в Дагестане в полутора тысячах километров к югу от Москвы, стоит популярная Восточная мечеть. Имам Мухаммад Наби Магомедов редко покидал ее стены в недели, предшествовавшие его аресту в начале апреля. А когда ему все же приходилось это делать, его сопровождали вооруженные охранники. Он беспокоился за свою безопасность, рассказывают его помощники, и знал, что арест очень вероятен. Незадолго до задержания он написал в соцсети, что за ним следят спецслужбы.

У Магомедова были причины беспокоиться. Недавно он вышел победителем из противостояния с российским государством по поводу небольшой Северной мечети в Хасавюрте. Власти утверждали, что эта мечеть была превращена в крупный вербовочный пункт Исламского государства.

В частных разговорах многие местные активисты с этим не спорят: некоторые из прихожан могли действовать как вербовщики, сказали они корреспонденту Foreign Policy. Но когда в феврале российские власти решили закрыть мечеть, местные активисты решили, что это уже слишком. «Если там есть преступники, арестуйте их, но оставьте мечеть!» — возмущался один из них.

Вскоре дагестанские правоохранительные органы поняли, что просчитались. За несколько часов после закрытия мечети Магомедов собрал больше пяти тысяч сторонников со всей республики, которые пошли маршем к зданию городской администрации и потребовали снова ее открыть. Спустя нескольких часов противостояния чиновники уступили. Это было унижением для государства и послужило тревожным напоминанием о способности имама мобилизовать сторонников.

Но этим борьба за мечеть не закончилась. 8 апреля после пятничной молитвы силовые органы оцепили огромную Восточную мечеть. Магомедов позволил себя допросить. Во время допроса, рассказывают его сторонники, его схватили сотрудники органов безопасности в масках и увезли в Махачкалу — в республиканский центр противодействия экстремизму. Там, как они говорят, его избили. Местный суд санкционировал его арест на время расследования, и с тех пор он остается под стражей.

Ставки в борьбе с экстремизмом в республике на крайнем юге России высоки. В последние несколько лет Дагестан стал самым опасным для жизни регионом России — более опасным, чем даже соседняя Чечня. Этнически разнородный — в республике больше тридцати местных языков — и охваченный внутренней борьбой из-за вакуума власти, регион оказался плодородной почвой для мятежа.

Связи между Дагестаном и Сирией уже хорошо налажены. Внутри халифата русский сейчас стал третьим по распространенности разговорным языком поле арабского и английского, а среди руководителей Исламского государства непропорционально много выходцев из России.

После серии терактов в этом году, ответственность за которые взяло на себя местное отделение Исламского государства, возникло ощущение, что группа планирует устроить в Дагестане базу для выполнения данного в прошлом году обещания «пролить в России океан крови».

«Я каждый день вижу, как ИГИЛ активизирует свою деятельность здесь: и в интернете, и через свои сети в некоторых городах», — сказала активистка Севиль Новрузова, потерявшая брата во время мятежа в 2008 году. Его убили силы безопасности через несколько месяцев, после того как он присоединился к экстремистам. С тех пор Новрузова сотрудничает с властями в борьбе с экстремизмом.


«Несомненно, они привлекают нашу молодежь, — сказала она. — Нам не хватает времени».

Но при том что Россия усиливает активность в борьбе с экстремизмом в регионе, ее не в меру суровая тактика, направленная против разнообразных антироссийских сил, не только против Исламского государства, может вызвать ответную агрессию. Вскоре после своего ареста имам Магомедов предупредил об опасности слишком жесткого подхода к борьбе с терроризмом в Дагестане, предсказывая будущий ответный удар. «Я говорил полиции, что они отталкивают людей от нас, — сказал он в интервью Foreign Policy. — Это мужчины, и если их каждый день притесняют, они могут наделать дел».

***

Магомедов — пятый салафитский имам, арестованный в Дагестане с начала этого года. Один из сотрудников местных правоохранительных органов, пожелавший остаться анонимным, расказал Foreign Policy, что власти решили разогнать руководство ультраконсервативных салафитских мечетей в регионе, которые, как они утверждают, превратились в инкубаторы терроризма. В Махачкале правоохранители пристально наблюдают за прихожанами единственной оставшийся в городе салафитской мечети на улице Венгерских Бойцов.

В прошлую пятницу полиция за пять минут задержала как минимум дюжину бородатых мужчин, вытащив их из толпы шедших в мечеть. Теперь в мечети раздают листовки, напоминающие прихожанам об их правах в случае задержания. Как говорит пресс-секретарь мечети Мухаммад Абу Хамза Магомедов, примерно половина прихожан состоит на особом учете в полиции.

У состоящих на учете берут образцы крови и слюны, записывают полуминутные фрагменты их речи. Попав в этот список, человек сталкивается со многими ограничениями, например, в отношении поездок внутри страны. Его работодателю могут сообщить, что он в списке. В случае любых происшествий среди первых арестованных оказываются люди из списка — иногда по самым неубедительным поводам.

«Все чаще и чаще к нам обращаются за помощью родственники молодых салафитов, безосновательно арестованных, — сказал махачкалинский адвокат Селим Магомедов, защищающий нескольких салафитов. — Если у боевика есть отец или брат, особенно младший, у него часто находят гранаты и марихуану, такая сложилась практика. Это настолько обычное дело, что любой дагестанец, когда слышит об этом, понимает, что это подозрительно».

Мечеть на улице Венгерских Бойцов под угрозой закрытия с 2005 года. Другая крупная салафитская мечеть — «Аль-Надирия» на улице Котрова, которую посещал, когда бывал в Дагестане, Тамерлан Царнаев, террорист, устроивший взрыв на Бостонском марафоне, — была внезапно закрыта в декабре. За месяц до этого власти попытались навязать мечети на улице Венгерских Бойцов свою кандидатуру имама, но руководство мечети отказалось.

То, что в Дагестане серьезная проблема с недовольной молодежью, которая уходит а радикальный ислам, достаточно очевидно. По оценкам местных правоохранительных органов, за последние несколько лет от 900 до 3000 молодых дагестанцев присоединились к исламскому государству, и большинство из них — салафиты. Преподававший в мечети на улице Венгерских Бойцов проповедник Надир Медетов присягнул на верность Исламскому государству и призывал отправиться с ним в Сирию.

Но из-за интенсивного расследования, которое ведут правоохранительные органы, в сложной ситуации оказываются умеренные салафиты. Как говорит помощник находящегося сейчас под арестом имама Наби Магомедова Мурад Дибиров, умеренные оказались «меж двух очень больших огней» — российского государства, готового применять репрессии при первых признаках радикализма, и Исламского государства, вербующего сторонников среди прихожан. После попыток имама достичь мирного соглашения по проблеме Северной мечети в YouTube появилось обращениебоевиков ИГИЛ в Сирии. «Они сказали, что мы были неправы, не призвав людей к оружию, и что нашему имаму не стоит доверять», — рассказал Дибиров.

Если приглядеться, становится понятно, что мечеть на улице Венгерских Бойцов пытается избежать риска. В прошлую пятницу большая часть проповеди, прочитанной в заполненной прихожанами мечети, была посвящена вопросам личной гигиены: «Мусульманин обязан быть чистым. Он не приходит на пятничную проповедь с запахом чеснока. Он не курит. Хороший мусульманин чистит зубы, моется и носит лучшую одежду».

В прошлом году тот же самый проповедник говорил о том, что законы шариата выше российского законодательства, рассказал один из прихожан.

***

Главная дорога, ведущая из Махачкалы в направлении дагестанских горных селений, сужается перед небольшим туннелем. В любой день туннель из-за контртеррористической операции, проходящей по другую его сторону, может быть закрыт, так что невозможно предсказать, когда удастся доехать до цели. Иногда поездка занимает десять минут, иногда — несколько часов.

В один из недавних дней операция как раз заканчивалась и из тоннеля одна за другой появлялись серые машины. Это была демонстрация современной российской военной мощи — три дюжины модернизированных «Уралов», новейшие вездеходы «Тигр» и около сотни набившихся внутрь солдат с каменным выражением лица. За туннелем открывалась неровная горная дорога в село Гимры, считающееся ультраконсервативным. Машины объезжали бредущий по дороге скот, на обочинах тут и там попадались зеленые таблички с надписями на арабском и русском языках, некоторые из них — с цитатами из имама Шамиля, местного лидера, возглавлявшего в XIX веке антироссийское партизанское сопротивление. «Герои не думают о последствиях», — было написано на одной из них.


Дагестан всегда был той частью России, которая не очень-то признавала центральную власть, и из-за своей географической изолированности, радикальных взглядов и всеобщей бедности горные села по ту сторону туннеля играли ключевые роли в тянущейся веками, то вспыхивающей, то затухающей войне с российским государством. В истории было несколько периодов, когда эти села были полностью под контролем воинствующих исламистов и фактически были самоуправляемыми анклавами внутри России.

Гимры, село с двумя тысячами жителей, в 1990-х годах были важнейшей твердыней антироссийских повстанцев. Село было тесно связано с так называемым «Имаратом Кавказ», местной джихадистской организацией, связанной с «Аль-Каидой». В последнее время ее оттуда почти полностью вытеснило Исламское государство.

Полиция не рискует здесь появляться. С 2007 года село отгорожено от внешнего мира, местные жители въезжают и выезжают через блокпост, для проезда нужен специальный код доступа. Практически каждый житель на полицейском учете.

Патрульный полицейский по имени Радик, приехавший из Татарии (он просил упоминать только его имя), говорит, что атмосфера внутри села — как в скороварке под давлением. По его словам, лишь немногие из его коллег считают, что политика изоляции может держаться вечно. Если вы приедете в деревню, то встретите там множество рассерженных вдов и сыновей без отцов. Когда из этих сыновей вырастут боевики — всего лишь вопрос времени, считает Радик.

В последние несколько лет из села один за другим отправляются в Сирию боевики. О том, насколько велик этот поток, яростно спорят.

Источник в местных правоохранительных органах предположил, что сейчас из двух тысяч жителей села Гимры примерно пятьдесят так или иначе воюют за исламское государство.

Другой источник, местный издатель исламской литературы, пожелавший остаться анонимным, говорит, что эта оценка сильно преувеличена и многие из тех, кого считают воюющими в Сирии, на самом деле живут обычной жизнью в Турции.

Километрах в семи к северо-западу от Гимры находится село Новосаситли, где живут 2500 человек. У этого села похожая история. До недавнего времени оно было известно в России как центр исламского вероучения, многие совершали паломничество туда, чтобы послушать тамошних знаменитых проповедников. В какой-то момент село стало «ведущим экспортером» джихадистов. По разным оценкам, от двадцати до пятидесяти его жителей присоединились к различным джихадистским группам. Сначала они становились боевиками «Имарата Кавказ» в лесах и горах, но в 2014 году, после того как эта группа перестала быть серьезной вооруженной силой, почти все местные командиры присягнули на верность Исламскому государству. Многие боевики теперь уезжают в Сирию.

«Мы с помощью WhatsApp узнаем, что случилось с теми, кто уехал: кто из них погиб и так далее», — сказал депутат местного самоуправления Ахмед Хайбулаев.

По сведениям правоохранительных органов, проповедник Абу Умар Саситлинский, действовавший в селе Новосаситли, пока в 2013 году не уехал в Турцию, приобщил к радикальному исламу многих из сельской молодежи. Источники в органах утверждают, что его религиозная деятельность была только прикрытием, а на самом деле он вербовал боевиков исламского государства за бахрейнские и саудовские деньги.

В какой-то момент перекрытие дорог отрезало это ультраконсервативное село от внешнего мира. Это уже в прошлом, но представителей российских властей здесь не жалуют. Село строит свои собственные дороги, проводит свои собственные интернет-кабели, у него свой собственный шариатский суд.

Хайбулаев говорит, что местные жители не доверяют российской полиции. «Мы не впускаем их в село, если нет какого-то очень серьезного повода, — сказал он. — И эти парни знают, что им лучше сюда не совать нос».

Для большинства жителей Новосаситли государство остается синонимом контртеррористических рейдов. Не так давно они происходили часто — охотились на мятежников, которые в холодное время года иногда останавливались в домах на краю села. Хайбулаев рассказал, что скучающие сельские дети обычно бежали следом за въезжающими в село военными машинами. «Это был почти что местный аттракцион: сначала шли грузовики, за ними бронетранспортеры, дальше — местная полиция, ФСБ, а потом вы слышали взрывы, когда чей-то дом взлетал на воздух», — сказал он.

Хайбуллаев признает, что боевики пользовались определенной поддержкой жителей села, «особенно среди молодежи, считавшей, что давать им деньги и еду правильно с точки зрения ислама». Но многое изменилось после того как в 2014 году российские силовики применили гранатометы, чтобы ворваться в дом, где находились известный боевик и его подруга. В ходе атаки обоих убили. Жестокость этой операции заставила жителей села пересмотреть свою позицию; старейшины решили попросить боевиков уйти. С тех пор между Новосаситли и силовиками установилось своего рода перемирие, но чувство обиды остается, а с ним и предчувствие будущих бед.

На разбитую асфальтовую дорогу сворачивает микроавтобус, к заднему бамперу которого прицепилась дюжина ребятишек. «Аллаху акбар!» — кричат они со смехом.


Оригинал статьи: Оливер Кэрролл,
«Атака на российский халифат», Foreign Policy, 31 мая

util