21 Июня 2016, 12:01

Архитектор Евгений Асс: «Я не знаю других городов, в которых под одну гребенку зачесывали бы все улицы»

Ради чего в центре Москвы пешеходов на лето лишили прогулок, а автомобилистов — времени, почему власти взялись за общественное пространство именно сейчас и каково происхождение собянинского китча, Зое Световой рассказал архитектор Евгений Асс


— Масштабное обустройство столицы вызвало большую полемику: архитектурный критик и сотрудник КБ «Стрелка» Григорий Ревзин объясняет, что эта реконструкция необходима для преодоления транспортного коллапса, Алексей Навальный пишет о большой коррупционной составляющей перекопки московских улиц. Как вы относитесь к тому, что сейчас происходит в Москве?

— Совершенно понятно, почему эта история вызывает такую бурную реакцию: хотя бы потому, что в наше короткое лето, единственное время, когда можно бесцельно гулять по городу, город вдруг превращается в поле боя и какой-то плацдарм антитеррористической операции. Количество тяжелой, почти военной техники на улицах и количество людей в оранжевых жилетах пугающе огромно. Ходим с опаской, как по минному полю. И это вызывает беспокойство: происходит что-то не то. Я с грустью констатирую, что у меня отнимают второе лето подряд, и в обозримом будущем, с октября до апреля, воспользоваться благами реконструкции вряд ли удастся. Но в то же время, — и сейчас мои друзья-автомобилисты меня заклюют, — я, будучи «профессиональным пешеходом», горячо выступаю за пешеходизацию города и развитие общественного транспорта. Есть объективные причины, чтобы размышлять о судьбах транспорта в городе: Москва, как и все старые города, не может вместить такое количество автомобилей. В Москве сейчас примерно 4 млн автомобилей. На одном гектаре можно запарковать 400 автомобилей: это значит, что на все московские автомобили необходимо 10 тысяч гектаров, или 100 кв. км. Это в пять раз больше центра в пределах Садового кольца! Что-то с этим неизбежно придется делать: безответственно на это закрывать глаза и беспокоиться только о своей машине. Забавно, что абсолютно непреодолимые, широченные улицы были созданы, когда в Москве было порядка двух десятков автомобилей. Я, с детства живя на внутренней стороне Садового кольца, воспринимаю его как какую-то бурную мутную реку, разрезающую город, и ощущаю все, что находится на той стороне кольца, как вообще другой мир. Преодолеть Садовое пешеходу очень сложно.

В моем представлении, хорошая улица — это такая, на которой мы различаем людей на противоположном тротуаре, можем крикнуть «Привет!» и помахать рукой.

В этом смысле Москва с этими ее гигантскими проспектами кажется ужасно недружелюбным городом. Поэтому идея сделать город более коммуникативным мне представляется правильной.


Подарок от партии и правительства

— То есть вам нравится, что сейчас происходит в Москве?

— Я испытываю смешанные чувства. Мне кажется, одни и те же идеи в разных интерпретациях могут развиваться по совершенно разным траекториям. Например, все это так называемое строительство дружелюбного города в политической перспективе выглядит довольно-таки двусмысленно: неожиданная забота об общественном пространстве возникла ровно тогда, когда были запрещены все общественные действия на территории центра Москвы. Митинги, демонстрации, массовые прогулки.

Как только возникли «оккупаи», власти тут же забеспокоились об общественном пространстве. Совпадение?

На мой взгляд, ничего случайного не бывает. Подозреваю, что теперь, когда у нас будут широкие тротуары, пройтись по ним мирной демонстрации будет невозможно.

— А как вы для себя это объясняете?

— Это подмена. Замена реальной общественной жизни внешними атрибутами.

— Как вы считаете: люди, которые занимаются обустройством Москвы на уровне мэрии, КБ «Стрелка», действительно думают об общественном благе?

— Мы же старожилы, мы помним, что одной из главных тем всей советской жизни была забота партии и правительства о народе. Никогда ничего плохого партия и правительство своему народу не желали и каждый год делали ему подарки. Вот и сейчас мы получаем очередной подарок от партии и правительства: «Хороший подарок получили москвичи и гости столицы к очередному дню города. Еще 50 километров улиц замостили плиткой» и т.д. Это не является результатом какого-либо общественного договора и какого-то естественного процесса. Это подарок. А дареному коню, как известно, в зубы не смотрят. Почему этот подарок именно такой, такого объема, не меньше и не больше? Почему, например не сделали одну улочку сегодня, а завтра посмотрели, проанализировали результаты и сделали другую? Почему надо сразу 50 км улиц делать? Все это для нас остается загадкой. Но идея несения блага заложена в парадигме российской власти. Никто же так прямо не желает нам зла.

Очень хорошее в этом смысле само слово «благоустройство»: это значит «мы вам устраиваем благо».

И это внешняя такая сила, которая несет вам благо, а вы хотите — терпите, хотите — радуйтесь, принимайте как должное.

— Все-таки я не совсем понимаю ваше отношение. Что неправильно делается?

— Никто не будет спорить, что благоустроенные улицы лучше, чем неблагоустроенные. Но то, что благо устраивается в таких формах, такими методами, в таких масштабах, что выключает вообще весь центр из жизни города на единственно приемлемый период существования всего этого благоустроенного хозяйства, — с этим, конечно, смириться трудно. Нужна ли такого грандиозного размаха единовременная реконструкция для расширения тротуаров? Я совершенно в этом не уверен. Кроме того, я не знаю других городов, в которых бы так вот под одну гребенку зачесывали все улицы исторического центра. Совершенно с этим не согласен. Мне кажется, что с архитектурной точки зрения там очень много просчетов, провалов и неудач. Меня ужасно раздражают Пятницкая, Большая Дмитровка. Есть масса вещей, с которыми я решительно не могу согласиться.

— Вас и других ведущих архитекторов привлекали к обсуждению? Или все решила группа людей во главе с мэрией, которая считает, что знает, как надо?

— Я об этом сказал: подарки не обсуждаются. Градостроительные решения принимаются ограниченным числом лиц и без особого участия общественности. Сайт «Активный гражданин» я в расчет не беру. В этом есть и плюсы, и минусы. Далеко не все даже позитивные решения могут быть легко приняты общественностью. Необходима все-таки какая-то профессиональная экспертиза, ведь не всегда надо советоваться с пациентами относительно лечения. Так же не всегда общественное мнение может быть справедливо относительно градостроительных решений. Но какая-то согласовательная процедура должна быть. Я очень огорчен, что такие значимые для города события, как благоустройство центра или сооружение памятников, проходят, минуя градостроительный совет, членом которого я являюсь.

— А вот все эти украшения: головы, черепа, пальмы на улицах Москвы, которые стоят безумных денег, — они нам зачем? У тех, кто их придумывает, вкуса нет?

— Почему? У них есть вкус, только другой. Те люди, которые этим занимаются, являются носителями вкуса, разделяемого большинством населения. Конечно, это все чудовищно. Но уверяю вас: они искренне делают то, что им кажется красивым. Не думаю, что они как-то стараются подстроиться под массовый вкус — они просто, как говорится, щедро делятся своим искусством.

Это, конечно, хороший вопрос: откуда они берутся. Думаю, из гущи народных масс.

Трудно понять, кому и как приходят в голову такие идеи, как, например, развертывание на Никитских воротах порта Садко. Там какие-то лодки стоят под памятником Тимирязеву, и он, как Харон, стоит в лодке и куда-то плывет по Тверскому бульвару.


Архитектура как сервильная дисциплина

— Ведь все это стоит безумных денег. А в стране кризис. Как вы это объясняете?

— Москва — очень богатый город. Несмотря на кризис, бюджет Москвы превышает бюджеты многих городов мира. Нам на красоту денег не жалко! Но давайте про деньги лучше не будем.

— Вы относитесь к этому с юмором?

— Я отношусь с юмором и ужасом, потому что мне кажется, что такой отвратительной малины даже в советское время не было. Там была по-своему мерзкая, но совсем другая малина. Она была вся красного цвета, с белыми буквами и портретами каких-то неприятных мужиков. Но там не было этих пошлых цветочков и всей этой гнусной красивости, такой откровенной китчухи, выковырянной из подсознания необразованной толпы.

А ведь можно было бы что-то хорошее за эти деньги сделать.

— Почему архитектурная общественность не возмущается?

— Во-первых, я не очень понимаю, кто такая эта архитектурная общественность. Архитектура — это сервильная дисциплина. Архитекторы исторически и функционально очень тесно связаны с властью и совсем не расположены к конфликтам с ней. Во-вторых, сейчас вместо каких-то неизвестных халтурщиков к проектированию улиц привлечены все лучшие архитекторы города. Честно признаюсь, и я по приглашению КБ «Стрелка» одну улицу спроектировал, хотя совершенно не уверен, что все получится так, как мы хотели. Как я понимаю, там есть силы, которые влияют на окончательный вид того, что спроектировали. Вроде бы все улицы делают разные архитектурное бюро, но почему-то в конце концов получается примерно одно и то же. Я могу только догадываться о механизме этой унификации.

— Как он устроен?

— Подрядчики, которые выигрывают тендеры, делают так, как им удобно и выгодно, а не так, как спроектировали архитекторы. И архитектор уже ничего сделать не может.

— И может получиться, что в результате улица будет выглядеть не совсем так, как вы задумали. Это же обидно?

— Да, немного стыдно и обидно: прежде всего, потому что спроектированная нами улица в конце концов окажется неотличимой от всех остальных. Тут надо отметить один очень важный момент. Идентичность города сохраняется не только за счет формы домов и фасадов, но и благодаря каким-то характерным особенностям пространства улиц, типу освещения, сужениям и расширениям тротуаров, устройством бортов. То, что сейчас делается, — это такой евроремонт, во многом стандартизация уличного пространства центральной части города, и это снижает уровень идентичности. Пятницкая, Малая Бронная и Большая Дмитровка становятся почти близнецами, хотя на самом деле исторически они были очень разными. Сейчас эти особенности городской ткани утрачиваются, и мне этого очень жаль. Все проблемы, связанные с автомобилями и движением пешеходов, могли бы решаться без таких радикальных реконструкций: за счет регулирования, за счет создания временных барьеров — необязательно разводить такую большую строительную деятельность. Везде появляются эти вычурные псевдоисторические фонари, страшные вазоны, стилизованные под старину. Когда была одна пешеходная улица Арбат, пусть несколько гротескная, но одна такая улица, — противно, но есть. А когда псевдоисторические завитушки начинают появляться повсюду, от этого как-то не по себе становится.

Потеря лица

— То есть город теряет свое лицо?

— Он теряет локальные особенности, которые были ценны для людей чувствительных к фактуре городской среды. На днях я обсуждал реконструкцию Тверской — там расширяются тротуары. Понятно, что Тверская — это сталинский проект, «Новый Арбат 30-х»: прорубили, расширили, сделали нечеловеческой ширины улицу, которая ведет к Кремлю, но все равно до него не доводит, как и Новый Арбат не доходит до Кремля. Теперь выясняется, что ни один из запроектированных наземных пешеходных переходов на Тверской осуществлен не будет, и по Тверской по-прежнему машины будут ездить с той же скоростью, а пешеходы будут ходить под землей. Между новыми широкими тротуарами опять нет поперечных связей, и непонятно, что же на них будет происходить. Ведь там, что характерно для больших улиц Москвы, очень длинные дома с очень большими помещениями в первых этажах. Есть такой показатель: количество дверей на протяженность улицы. В старых городах обычно очень много дверей — кафе, лавочки. На Тверской же — две двери на 100 метров. Это огромные магазины, которые были витриной советской власти. И я не уверен, что на этих тротуарах будет разворачиваться жизнь, потому что устройство активной пешеходной жизни во многом зависит от количества дверей: вы же по улице не просто так гуляете, вам нужна смена ощущений — галереи, рестораны, магазины. Мне кажется, что такие вещи должны проектироваться в некоторой взаимосвязи. Так это происходило с пешеходными улицами, когда они появились в Европе. Они возникли в связи с взрывным развитием потребительского общества, и для владельцев магазинов было очень важно, чтобы было большое движение посетителей. И в Вене, и в Мюнхене все это было сделано для того, чтобы на этих пешеходных улицах в кафе сидело много народа, в магазины заходило много покупателей.

У нас же пока я не вижу никакой координации между социальными и экономическими ориентирами и градостроительными акциями. Непонятно, для какого общества это все затеяно.

Если имеется в виду то общество, которое складывается сейчас, то все это вообще не про него.

— Почему?

— То общество, которое сегодня воспитывается медиа, телевидением, школой, вообще не про пешеходную жизнь. Это не про веселых молодых людей, сидящих за столиками кафе, и не про пенсионеров, мирно попивающих кофе с газетой в руках. На смену тихим хипстерам приходят агрессивные болельщики, которые не сидят за столиками кафе, а их крушат. Кто эти замечательные люди, которые наполнят все эти тротуары? В этом смысле у меня не связываются в единую картину социальная политика и московская градостроительная программа. Это две разные модели будущего.

— Чем Москва лужковская отличается от Москвы собянинской?

— Я бы сказал, что Лужкова больше интересовала масса города, здания, плотность, а Собянина больше интересует пустота. В общем, если лужковской город был вертикальным, то собянинский скорее горизонтальный.

— Что обязательно городские власти должны делать в Москве?

— Нужно особое внимание уделить сохранению того, что осталось. Очень бережно и деликатно относиться к тому, что еще можно сохранить. Город должен вкладывать в это деньги и не отдавать все под снос жадным девелоперам.



«Разморозить» Москву

— А тогда зачем сносят памятники конструктивизма?

— Это входит в ту же вкусовую и идеологическую модель, о которой мы говорили. Конструктивизм не попадает в тот диапазон вкусовых предпочтений, в систему ценностей людей, принимающих решения. По понятным соображениям: скучновато, бедно, скромно. А мы гордые и богатые! Мы не можем себе позволить бедность. И на месте этого «бедного» нужно построить роскошное. Я, например, протестовал против сноса Донских бань и из-за этого поссорился с массой людей. На этом месте построили элитный жилой дом, который взрывает и социальные, и архитектурные структуры, сложившиеся в этом районе. То, что построят на месте Таганской АТС, — тоже чудовищная гадость; то, что собираются строить на Пироговке, — это ужас.

Интересно, что в контексте всей этой нынешней патриотической риторики про «наше все», про наше великое прошлое, само прошлое оказывается очень уязвимым, — то прошлое, которое по каким-то причинам не встраивается в эту картинку.

И я так понимаю, что конструктивизм самим фактом своего существования как бы фальсифицирует наше великое прошлое и оскорбляет чувства верующих в величие нашей истории. Это не то «наше все», за которое мы готовы жизнь отдать.

Это касается и других старых и ветхих домов, которые не вписываются в парадигму великой истории. Но мы только что закончили реконструкцию арсенала в Нижнем Новгороде, и я знаю, как можно поднять дом практически из руин: нужно желание, нужны деньги, нужна воля, и все можно сделать. Мне кажется, что это должно входить в основополагающую программу городского развития. Прошлого становится все меньше, старики вымирают, старики в архитектурном смысле тоже вымирают и их надо беречь, потому что это и есть лицо города и никакими новоселами и новостройками мы его не сможем заменить.

Еще необходима стратегия десакрализации самого центра, — хотя, боюсь, эта идея противоречит нынешней политике. Нужно «разморозить» середину Москвы. Согласно нашему исследованию, 80% дверей в пределах Китай-Города вообще недоступно для горожан. Речь о разных учреждениях, статус которых предполагает, что к ним нельзя подойти на расстояние 20 метров. Нужно открыть Кремль, сделать его доступным, бесплатным, сделать его частью города. Там должна кипеть жизнь, днем и вечером гулять люди. Все ворота должны быть открыты.

Необходимо отказаться от идеи сакрального центра, «яйца, в котором игла».

Это изменит всю жизнь Москвы. Что же касается улиц — постепенно, понемножку нужно обустраивать весь городской быт. Но для этого нужно очень хорошо понимать, какой тип развития у этого города, какая социальная модель развития этого города. Это саморазвивающийся город, построенный на тесном взаимодействии городских властей с населением, или это город подарков для населения, от которых невозможно отказаться? Городское самоуправление — необходимый инструмент, который действует в большинстве успешных городов. Удивительно, что вся нынешняя политика обустройства улиц будто бы опирается на философию знаменитой Джейн Джекобс (Джейн Джекобс — канадско-американская теоретик городского планирования и одна из основоположниц нового урбанизма. — Открытая Россия). Но она-то пишет про город, который сам себя обустраивает, и главный ее тезис заключается в том, что самоорганизующаяся естественная жизнь и есть подлинная жизнь города, а совсем не то, что привносят какие-то умники из городского правительства. Баланс между интересами жителей, собственников и какими-то абстрактными идеями общественного блага должен быть очень тщательно соблюден.

util