7 Июля 2016, 15:25

Salon: «В лучах солнца» Виталия Манского — фильм не только о Северной Корее

В США выходит в прокат фильм Виталия Манского «В лучах солнца» о Северной Корее. Кинокритик Эндрю О’Хеир в интернет-издании Salon рассказал о пластах смыслов в картине, которая объясняет не только о КНДР, но и Россию, и Америку


Северная Корея (или как она официально называется, Корейская Народно-Демократическая Республика) указана среди стран-производителей документального фильма российского режиссера Виталия Манского «В лучах солнца». Если бы чиновники северокорейского диктатора Ким Чен Ына могли постфактум отказаться от своей причастности к фильму, они определенно сделали бы это. Но фильм существует, и они в очередной раз попали в дурацкую ситуацию. Вы уже начинаете почти сочувствовать тупым партаппаратчикам из КНДР, которые снова и снова оказываются в роли Чарли Брауна (персонаж американского комикса и мультсериала, обаятельный неудачник, все начинания которого заканчиваются провалом. — Открытая Россия), когда очередной иностранный кинематографист перехватывает у них мяч. Их обводят вокруг пальца чаще, чем покерных партнеров Эштона Кутчера. Разумеется, мы говорим о почти самой параноидальной, самой изолированной и самой кошмарной стране на Земле — по едва ли не всеобщему мнению. Я сказал «почти».

Поймите меня правильно, я думаю, что фильм «В лучах солнца» рассказывает не только о трагических и идиотских бредовых видениях северокорейского кошмарного государства. Уроки этого фильма имеют самое прямое отношение и к стране Манского — России, и к Америке.

Да, я действительно собираюсь связать это с Дональдом Трампом, который может только мечтать о таком бренд-менеджменте и контроле над СМИ, какой осуществляют правители Северной Кореи, но пользуется сходной стратегией в ином контексте.

Вы, определенно, будете до боли в сердце сочувствовать восьмилетней звезде этого фильма, построенного на саморазрушении пропагандистских клише, — очаровательной девочке по имени Ли Зин Ми, которая собирается вступить в Союз детей Кореи, детскую провластную организацию, которая считается в стране престижной. После долгих переговоров Манский согласился снять фильм о Зин Ми и ее семье по сценарию северокорейских партнеров. Подозреваю, они думали, будто окружили его.

Как и за всеми иностранцами в Северной Корее, за Манским наблюдали 24 часа в сутки 7 дней в неделю и позволяли снимать только в предварительно согласованных местах, где к съемкам тщательно готовились.

Он также согласился показать отснятый материал правительственным цензорам, прежде чем покинуть страну. Правда, он не рассказал им, что собирался сделать с этим материалом, вернувшись домой.

Не представляю, почему корейцы позволили Манскому снять, как Зин Ми изо всех сил старается не заснуть, слушая нудный рассказ пожилого ветерана войны, — он, как полагается, рассказывал о том, как его вдохновлял «великий вождь» Северной Кореи Ким Ир Сен. В последней сцене фильма мы видим, как Зин Ми борется со слезами, когда ее критикует требовательная учительница танцев, — сцена настолько универсальная и свободная от идеологии (до ее пугающих последних секунд), что кажется, будто барьеры между ней и нами тают.

Думаю, цензорам из КНДР просто не пришло в голову, что весь дополнительный материал, снятый Манским — все многочисленные дубли, длинный инструктаж перед каждой сценой и во время нее, — дадут зрителю понять, что все зрелище — лишь безжизненная подделка. На самом деле Зин Ми и ее родители не живут в комфортабельной пхеньянской квартире, которая показана в фильме, и не едят каждый день обильные традиционные корейские обеды. И они, и ветеран войны, и роботоподобная учительница, и все остальные, кого мы видим в фильме, — исполнители ролей, прилежно следующие сценарию. У родителей Зин Ми в фильме не те профессии, что в настоящей жизни, а более «образцовые»: ее отец из журналиста государственной газеты превратился в инженера ткацкой фабрики. В одном из немногочисленных эпизодов, где режиссер непосредственно вмешивается в происходящее, Манский дает понять, что не знает, почему в фильме Зин Ми ходит в элитную школу и даже живут ли она и ее родители вместе. Многие взрослые в Северной Корее живут в рабочих казармах, а дети — в школах.

Может быть, кто-то из зрителей почувствует соблазн посмеяться над пустым самомнением общества, похожего на неумелую инсценировку «1984» Оруэлла, но я не нашел в фильме Манского ничего забавного.

Этот редкий взгляд внутрь страны, которая сделала попытку избавить себя от всяких мыслей, от коммерции и гражданского общества — практически от всего, кроме деспотизма и извращенного почитания героев, — изумляет и ужасает. То, как наследие социализма XIX–XX веков, этой идеалистической веры, сейчас уже сильно обветшалой (но не вполне мертвой, как показывает нам Берни Сандерс), превращается в третьесортную пародию, — невыразимо трагическое зрелище. Теперь северокорейские лидеры уже редко упоминают коммунизм, а когда-то почитаемые фигуры, вроде Маркса и Ленина, вытеснены великой династией Кимов; сейчас у власти уже третье ее поколение. Ким Чен Ын носит титул «блистательный товарищ», что выглядит менее величественно чем титулы его отца — «любимый руководитель» — и деда — «великий вождь». Что будет дальше? «Руководитель, которого терпят»? «Руководитель, вызывающий смешанные чувства»?

Северная Корея — возможно, самый вопиющий пример общества, основанного на недумании, общества, где любое критическое отношение к действительности заменено заранее подготовленными догматическими ответами (впрочем, по осторожным реакциям граждан, которые мы видим в фильме Манского, я бы не сказал, что это так уж хорошо работает). На КНДР легко указывать пальцем, потому что тамошняя разновидность недумания крайне причудлива и отрезана от всего мира.

Но конфликт между мыслью и недуманием можно найти везде, и заманчивая идея, что недумание есть самая революционная и освобождающая форма мысли, — идея, воплощенная в Северной Корее, но вряд ли ограниченная одной страной, — набирает силу.

Многие противоположности, которые мы видим в мире — между левыми и правыми, между терроризмом и свободой, — всего лишь упрощенные метафоры этой глубинной проблемы.

В школе Зин Ми целое утро заучивает наизусть мифологическую историю о том, как молодой Ким Ир Сен закидывал камнями богатых землевладельцев и убеждал своих товарищей, что эти люди — «мерзавцы» и предатели, продавшие страну японским империалистам. Возможно, в этом рассказе есть какое-то реальное историческое зерно, но это неважно. Он «правдив» в том же смысле, в каком правдива история о Джордже Вашингтоне и вишневом дереве (известная история о том, как Вашингтон в детстве из озорства срубил вишневое дерево и сознался в этом, потому что не мог лгать. — Открытая Россия) или о том, что Дональд Трамп — удачливый бизнесмен, который всегда «добивается цели», а не второсортный жулик и телеперсонаж.

Если вы прямо сейчас уже пишете в твиттере, как это оскорбительно — сравнивать Трампа с северокорейским диктатором, когда настоящий социалист — это Хиллари, которая рядится в одежды Ким Чен Ына, — остановитесь. Это и есть недумание, и это не имеет никакого отношения к моим аргументам. Я не поклонник Хиллари Клинтон, и я согласен, что в ее гардеробе есть что-то пхеньянское. Но каждый раз, когда мы рассматриваем политику как игру республиканцев и демократов с нулевой суммой или видим мир как борьбу двух сил: «ислама» и «Запада», — не понимая толком, что эти слова означают, — мы капитулируем перед недуманием.

Трамп превратился в значительную фигуру с помощью идей, которые не являются идеями, и мыслей, которые вовсе не мысли. Он сталкивается с преградами, которых нет перед чудовищными диктаторами Северной Кореи, потому что в нашем обществе мысль пока еще не запрещена. Но Трамп значительно опаснее династии Кимов, потому что он появился на сцене как идеальный аватар исторического момента, сформированный политической культурой, в которой мысль как таковая считается ненужной, немодной и безнадежно устаревшей.


Оригинал статьи: Эндрю О’Хеир, «Познакомьтесь: идеальная северокорейская семья. Тоталитаризм, Трамп и политика „недумания“», Salon, 6 июля

util