8 August 2016, 19:35

«Я не думаю, что до следующей перестройки нам придется ждать еще тринадцать лет»

В эфирной студии ТНТ Андрей Норкин и Маша Слоним в день, когда около 40 сотрудников НТВ подали заявления об уходе из компании, 2001 год.

Продюсер и кинорежиссер Елена Немых (Карцева) собирает деньги на продолжение фильма Маши Слоним «Тяжкое бремя свободы», снятого в 2001 году и рассказывавшего о российской журналистике от перестройки до разгрома НТВ. Нужен ли сейчас такой фильм и не сами ли журналисты виноваты в том, что происходило с российскими СМИ в последние 15 лет? Об этом с Машей Слоним и Еленой Немых поговорил Андрей Мозжухин



Маша Слоним: «Наступило совершенно другое время»


«В 90-х журналистика была живой»

— Леонид Радзиховский недавно сказал на «Эхе Москвы», что в 90-е годы журналисты «совершенно неоправданно кайфовали, получали огромные незаработанные деньги и огромную дорогую популярность». Насколько это утверждение справедливо?

— Что кайфовали — да, справедливо. Все остальное я не могу подтвердить, потому что лично я не получала никаких огромных денег. Да и кто вообще считает деньги в чужом кармане? Тогда журналистика была живой, и мы все действительно кайфовали от того, что могли говорить и писать обо всем, выполняя свой профессиональный долг. Кто сколько за это получал — совершенно не важно. Насколько я знаю по своему кругу общения, журналисты в то время не продавались и никакие «шальные деньги» их не испортили.

— Другой известный журналист Леонид Парфенов, рассказывая о 1990-х для «Открытого университета», говорил, что «мы были бенефициарами этого времени и мы же его останавливали» и что в 90-е годы «мы сделали личные карьеры», но не построили институты.

— Вот с Парфеновым я скорее согласна. Хотя журналисты и не могли в 90-е годы построить никаких институтов — любые институты строятся постепенно. Я думаю, что главная трагедия постсоветской России в том и заключается, что новые институты оказались слишком хрупкими, не успев оформиться и прижиться.

Что касается журналистов, то мы в 90-х просто делали свое дело и пытались выработать какие-то принципы нашей профессии, сформулировав их в Московской хартии журналистов. Хотя вряд ли можно построить институт честной журналистики в стране, где нет честных выборов и свободы прессы.

— Какой период времени вы могли бы назвать эпохой расцвета российской журналистики?

— Наверное, с 1990-го или 1991 года по 2001-й, когда разгромили «старое» НТВ. Хотя и в это время были весьма неприятные эпизоды с точки зрения профессиональной этики. Это, конечно, президентские выборы 1996 года, когда очень многие журналисты в каком-то смысле стали политиками, безоглядно поддержав Ельцина. Я и тогда считала, что это неправильно, а мои друзья и коллеги оправдывались, что в случае прихода к власти Зюганова (а это было вполне реально) нас всех задушат. Слава богу, мне этим не приходилось заниматься, поскольку я работала на «Би-би-си», где господствует принцип отстраненности и понимание того, что журналист всегда должен быть над схваткой.

Потом эти страсти поутихли, и все опять вернулись к журналистике. Но опыт 1996 года, на мой взгляд, сильно повредил журналистам и испортил их отношения с властью. В итоге это привело к разгрому НТВ в 2001-м, хотя и потом на телевидении кое-где что-то теплилось, еще некоторое время работал телеканал ТВ-6. Но даже после этого газеты, журналы и новостные сайты еще долго оставались независимыми. Однако затем наступил период, который кто-то остроумно назвал «звеньями гребаной цепи», когда вся эта гниль пошла вовнутрь, затронув уже не только телевидение, но и информационные агентства с интернет-изданиями.

Борис Ельцин (в центре), губернатор Санкт-Петербурга Владимир Яковлев (второй справа) и актер Дмитрий Нагиев (второй слева) во время предвыборной агитации на Дворцовой площади, 1996 год. Фото: Павел Маркин / Интерпресс / ТАСС


«Выборы 1996 года были грязной историей»

— Вот вы сейчас вспомнили про 1996 год и его последствия. Как вы считаете, когда впервые российские СМИ выступили в качестве политического инструмента и медийной дубины? Когда была пройдена точка невозврата: на президентских выборах 1996 года или во время аукциона по «Связьинвесту» в 1997-м, когда после схватки между олигархами разругались журналисты принадлежащих им СМИ?

—Да, был такой недолгий момент. История со «Связьинвестом» была не про отношения журналистов и власти, а про журналистов, работающих на разных медиамагнатов.

— Это правда, что многие журналисты тогда стали идентифицировать себя с владельцами своих СМИ?

— Да, это все было, но довольно быстро прошло, и все потом снова подружились. Хотя неприятное послевкусие после всей этой истории в журналистской среде осталось. Мне за этим было тяжело наблюдать, поскольку у меня были друзья в обоих враждующих лагерях.

Конечно, олигархи тогда использовали журналистов в своих интересах, но при этом нельзя забывать, что телезрители могли получать информацию из различных источников и самостоятельно делать выводы. У людей в то время была альтернатива.

В 1996 году журналистов тоже использовали, но там все шли навстречу друг другу. Мне тогда многие говорили: «Ты не понимаешь, мы боремся за наше будущее, за свою свободу».

— Это был своего рода компромисс?

— Конечно, компромисс. Была ожесточенная политическая борьба, и российские журналисты не смогли встать над схваткой. Но нельзя сказать, что они продались власти — журналисты тогда искренне считали, что необходимо любыми средствами остановить коммунистов. Люди, которые работали на ОРТ, мне потом рассказывали, как они «теряли» кассеты с предвыборными роликами Зюганова. Конечно, это была довольно-таки грязная история.

Геннадий Андреевич Зюганов после голосования в ходе второго тура президентских выборов, 1996 год. Фото: Кузьмин Валентин / Фотохроника ТАСС



«Мы с властью потеряли взаимный интерес друг к другу»

— В вашем фильме «Тяжкое бремя свободы», вышедшем в 2001 году и ставшим одной из первых попыток отрефлексировать тогдашнее состояние российских медиа, участвует Олег Добродеев, упоминается Андрей Бабицкий и даже есть эпизод с молодым Евгением Ревенко, разоблачающим в своем репортаже на НТВ связи Березовского с семьей президента Ельцина. Как известно, Добродеев теперь руководит ВГТРК, его заместитель Ревенко идет на думские выборы от «Единой России», а Бабицкий сейчас в Донецке пытается делать телевидение ДНР. Простите за наивный вопрос, но как вы можете объяснить подобные метаморфозы, произошедшие с этими людьми? Что это — сделка с совестью в погоне за карьерой или реальное изменение мировоззрения?

— Наверное, это заложено в каждом человеке — наличие или отсутствие склонности к компромиссам. Ведь многие герои того фильма не пошли ни на какие компромиссы, а некоторые вообще ушли из журналистики. Я думаю, судьба названных вами персонажей стала следствием того, что власть развращает. У того же Добродеева к тому времени уже была большая власть.

— А близость к власти развращает еще больше?

— Конечно, еще больше. Но я даже не знаю, как люди становятся такими, и не думаю, что они как-то меняют мировоззрение. Хотя, чтобы не сойти с ума, в каком-то смысле им неизбежно приходится внутренне меняться. Они вынуждены убеждать себя в том, что все делают правильно и верят в то, чем занимаются.

— Почему в начале нулевых годов вы с вашими коллегами перестали общаться с политиками в неформальной обстановке в вашей квартире? Время изменилось?

— К тому времени появились новые политики, которые не очень хотели общаться с нами. Старые политики быстро почувствовали, что атмосфера в стране поменялась, и прежнего непринужденного общения с журналистами уже не будет. Тот же Чубайс, который свободно приходил к нам в 90-е, в нулевые годы уже такого позволить себя не мог. Да уже и не получилось бы прямого и откровенного разговора, как это было раньше. Ведь в 90-е годы наше неформальное общение с чиновниками было построено на взаимном интересе. Им тоже хотелось знать, что в обществе думают о власти. А при Путине они уже в этом не нуждались, поэтому и нам контакты с политиками перестали быть интересными. Наступило совершенно другое время.

Хотя, с другой стороны, в 90-е годы в какой-то момент журналисты слишком близко и тесно приблизились к власти, слишком интимно с ней сдружились. А потом пошел обратный процесс, когда все разлетелись и начались какие-то интриги с закрытыми встречами в администрации президента. Кто-то из больших начальников, вроде Венедиктова, до сих пор вынужден туда ходить. Но время, когда журналисты могли по-человечески общаться с властью, уже ушло.

— В каком году закончились эти неформальные встречи?

— Примерно в 2001 году все это стало сходить на нет.

— Вы помните, кто был последним политиком, побывавшим на этих неформальных посиделках?

— Одним из последних был Саакашвили в начале 2004 года. Его только что избрали президентом Грузии, и свой первый зарубежный визит он совершил в Москву, чтобы познакомиться с Путиным. Он после встречи с ним пришел к нам очень возбужденным. Мы тогда замечательно посидели, все было очень прекрасно.

— Саакашвили хотел обаять Путина?

— Я думаю, скорее Путин его обаял, судя по тому, что Саакашвили нам рассказывал. У них состоялся очень хороший разговор, и Саакашвили после него просто пребывал в эйфории.

— А кто из российских политиков был последним?

— Кажется, никто. Да, после Саакашвили уже никого не было.

— Правда ли, что в 90-е годы к вам чуть было не пришел премьер Черномырдин?

— Да, он был готов прийти. Но его не пустила ФСО по соображениям безопасности: в доме, где находилась моя квартира, был только один вход и одна лестница.

Виктор Черномырдин в Государственной думе, 1996 год. Фото: Игорь Табаков / ТАСС



«Все будет происходить значительно быстрее»

— Год назад в интервью «Радио Свобода» вы скептически оценили судьбу отечественных медиа, сказав, что не видите поля, «на котором может что-то вырасти». Сейчас ваше мнение не поменялось?

— Поле всегда есть, это поле — Россия. И, несмотря ни на что, на этом поле постоянно появляются какие-то ростки: волонтерские организации, молодые неравнодушные люди. Совсем затоптать это поле не получится.

Но в том, что касается СМИ... Что мы видим? Все большее количество русскоязычных СМИ открывается за границей, какие-то ресурсы, вроде «Граней.ру», блокируются. Конечно, сейчас с журналистикой в России все плохо.

— Как вы оцениваете перспективы российской журналистики на ближайшее время и более отдаленное будущее?

— Смотря как мерить это ближайшее время. На десятилетия?

— Нет, от трех до пяти лет, примерно до 2020 года.

— До 2020 года... У меня есть ощущение, что за это время что-то должно произойти, что-то в России должно измениться. Как именно это будет происходить, я не знаю. Мы же всегда живем в плену сегодняшних знаний об окружающей действительности. Но глупо их экстраполировать на будущее, ведь мы понятия не имеем, как все на самом деле сложится. По состоянию на сегодняшний день у меня есть ощущение, что сейчас все плохо и в нынешней России трудно и даже опасно быть настоящим журналистом.

Я, например, знаю людей, которые совсем недавно пытались что-то сделать в интернете. Но как-то пошутив про Кадырова, они вдруг опомнились и решили больше его не трогать, потому что это теперь небезопасно. Потом эти мои знакомые поняли, что оказались в плену самоцензуры. Но имеет ли смысл при самоцензуре, когда боишься сам себя, вообще заниматься журналистикой? Поэтому им довольно-таки быстро пришлось прекратить свой проект.

— То есть сегодня на будущее нашей страны вы смотрите более оптимистично, чем год назад? Чувствуете приближение перемен?

— Конечно, чувствую. Конечно, у России будет будущее. Даже то, что на парламентские выборы сейчас идут новые свежие лица, уже внушает мне осторожный оптимизм. Единственная надежда России — это люди. Вода камень точит, и я думаю, что обязательно что-то такое произойдет. Я не имею в виду, что Путин уйдет или как-нибудь иначе власть переменится. Нет, даже если будет другая власть, все еще не скоро образуется — опыт Украины нам это наглядно показывает. Но все равно что-то изменится, потому что появляется все больше людей, стремящихся что-то делать в России, — и это очень здорово. Я полагаю, что именно от них и зависит ее будущее.

— В том интервью годичной давности вы вспоминали, что при отъезде из СССР в 1974 году были уверены, что никогда сюда не вернетесь и «совок» никогда не кончится, а потом внезапно случилась перестройка.

— Вот именно, поэтому надежда есть всегда! Тогда от моего отъезда до возвращения прошло тринадцать лет. Но сейчас все процессы в мире ускорились, и перемены тоже происходят гораздо быстрее. Так что я не думаю, что до следующей перестройки нам придется ждать еще тринадцать лет. Все будет происходить значительно быстрее. В лучшую или в худшую сторону пойдут эти изменения — этого тоже никто не знает. Но меня обнадеживает, что люди в России хорошие.

Маша Слоним. Фото: Anton Ruffchestykoffnikov‎ / Facebook


«Сейчас еще рано подводить какие-то итоги»

— Как вы относитесь к мнению, что время медиагигантов и больших редакций уходит, а повестку дня в недалеком будущем будут определять small media и нишевые СМИ?

— Да, они уже ее определяют. При нынешнем уровне развития интернета больше не нужно, чтобы вся редакция сидела в одном месте. Конечно, традиционные СМИ никуда не исчезнут, но они уже не будут обладать монопольным положением на медиарынке. Я думаю, что small media и нишевые СМИ в скором времени образуют большое всемирное сетевое «подполье», из которого тоже прорастет множество очень важных и интересных проектов. Да, я думаю, что за ними будущее.

— Вы знаете, что режиссер Елена Немых, которая участвовала в создании вашего фильма «Тяжкое бремя свободы», сейчас планирует снять его продолжение и ищет для этого проекта финансирование?

— Да, она со мной об этом говорила. Я желаю ей успеха и готова в этом участвовать, но мне кажется, что сейчас еще рано подводить какие-то итоги и на современном этапе ставить какую-то точку. В фильме 2001 года у нас получилось такую точку поставить, поскольку именно тогда разгромили НТВ. Сейчас в воздухе ощущается неопределенность и непонятно, куда движется Россия и когда закончится нынешний период ее истории. Мы живем в очень расплывчатое и рыхлое время: пресловутые звенья гребаной цепи продолжают рваться, и неясно, где у нее конец.

Поэтому, честно говоря, я не вижу какую-либо четкую сквозную идею для продолжения фильма. Идея в том, что «все плохо» и «как мы к этому пришли»? А дальше что? Не знаю, я пока не вижу этого фильма, тут надо еще подумать. Но пусть Лена его делает, она очень талантливый и замечательный человек. Я очень хорошо помню, с каким воодушевлением она трудилась над тем фильмом.

— Какие сюжеты за последние пятнадцать лет вы хотели бы увидеть в новом фильме? Ведь в «Тяжком бремени свободы» охватывался примерно такой же период времени.

— Да, кстати, это интересно — там тоже речь шла о предыдущих пятнадцати годах. Что я бы хотела увидеть... Во-первых, полное исчезновение тележурналистики — сначала это были федеральные телеканалы, а сейчас очередь дошла до региональных телекомпаний вроде томского ТВ-2. Во-вторых, это погром в прессе, информационных агентствах и интернет-изданиях. Вот, пожалуй... И где тут мы видим кинематографический финал? Я не знаю, честно говоря.

— Многоточие?

— Многоточие... В финале «Тяжкого бремени...» мы попытались поставить такое оптимистическое многоточие, когда показали 11-летнего мальчика из Хабаровска, который поддерживал «Яблоко» и делал свою газету. Мы не хотели заканчивать фильм разгромом НТВ, и через сюжет об этом ребенке нам хотелось дать людям какую-то надежду.

— Вы знаете дальнейшую судьбу этого мальчика?

— Увы, знаю. К сожалению, у этого мальчика ничего не получилось. Несколько лет назад он сам вышел на меня и рассказал свою историю. Повзрослев, он попал в плохую компанию, стал пить и увлекся наркотиками. К счастью, он сумел со всем этим порвать, в итоге стал баптистом и выбрался из этой грязи через Бога. Да, интересный мальчик. Но финал нашего фильма не получился оптимистическим.

— А финал нашей беседы получится оптимистическим?

— Конечно, я всегда оптимист. Повторюсь, мой оптимизм связан с замечательными людьми, которые сейчас есть в России. Одни из них, как Шлосберг, идут в политику, другие становятся волонтерами, третьи, несмотря ни на что, пытаются заниматься журналистикой (в основном в интернете). Вот на кого надежда.

Вы знаете, это как после революции сто лет назад, когда, казалось бы, вытоптали весь генофонд нашего народа — одних убили или сгноили в лагерях, другие эмигрировали. Но потом все равно на этом русском поле появлялись новые ростки, которые давали свои всходы. Я уверена, что этого не истребить и в этом надежда России. Но сколько времени все этим замечательным людям нужно будет ждать своего часа, успеют ли они каким-либо образом хоть как-то переломить нынешнюю тупиковую ситуацию, восстановить разрушенные институты и доверие к ним, на какие жертвы ради этого им придется пойти — это неизвестно.



«Тяжкое бремя свободы» (2001 год)





Елена Немых (Карцева): «Это будет не репортаж, а исследование человеческих судеб»

— Когда и как у вас возникла идея сделать новый фильм про судьбу российской журналистики?

— На меня огромное впечатление произвел отъезд Маши Слоним из России в конце прошлого года. Я считаю это знаковым событием, так как именно ее возвращение из эмиграции в годы перестройки тоже было знаковым. Новый отъезд Маши заставил меня по-новому взглянуть на состояние нашей журналистики, тем более прошло ровно пятнадцать лет с того ее фильма. Сразу скажу, что я не буду трогать политику — я хочу только исследовать судьбы людей, связанных с этой профессией.

— Новый фильм будет самостоятельным медиапродуктом или второй серией фильма 2001 года?

— Это будет продолжением фильма Маши. Я планирую проследить судьбы его героев за последние пятнадцать лет, как они отстаивали свои принципы и убеждения. Появятся и новые интересные люди, которых в первом фильме не было. Обо всем этом подробно написано в заявке, размещенной на «Планете.ру». Там же осуществляется и сбор денег для съемок. Я буду выступать только в качестве модератора, ресечера и режиссера. Манана Асламазян, которая в том фильме была продюсером, у нас будет медиаэкспертом. Я уже взяла у нее первое интервью.

— Кто будет сценаристом?

— Я никого другого, кроме Маши Слоним, в этом качестве не вижу. Она будет определять всю тональность этой работы. Я ей абсолютно доверяю.

— Вас не смущает, что она скептически смотрит на эту идею? По ее мнению, сейчас не то время, чтобы подводить какие-либо итоги.

— Нет, не смущает. Более того, я с ней согласна. Но я считаю, что отъезд Маши и годовщина разгрома «старого» НТВ сами по себе являются достойными поводами, чтобы подвести какие-то итоги. Никогда не бывает лишним еще раз вспомнить и обсудить все это. Понимаете, мне интересно изучить людей и их конкретные поступки в контексте нынешнего времени. Это будет не репортаж, а именно исследование человеческих судеб. Насколько это получится, зависит от того, удастся ли нам собрать на это деньги.

— Деньги совсем недавно начали собирать?

— Да, мы в июле запустили этот процесс на «Планете.ру» (за что ей очень благодарны), но он пока находится на первой стадии.

— Можно ли ожидать, что новый фильм когда-нибудь покажут по телевидению?

— На федеральный эфир по понятным причинам сейчас рассчитывать не приходится. Я обратилась к двум телеканалам: российскому «Дождю» и израильскому «9 каналу». Они в принципе дали свое согласие на показ, если фильм будет соответствовать их концепции и редакционной политике. Но опять же, все зависит от успеха нашего краудфандингового проекта.


Вы можете поддержать проект, если кликнете по баннеру ниже.

util