10 Августа 2016, 14:47

Сергей Кривов: «Когда видишь, как попирают законы, хочется не только бороться, но и самому жить иначе»

Сергей Кривов, осужденный по «болотному делу», вышел на свободу три недели назад. В интервью Зое Световой он рассказал, как боролся в колонии за право получить ответ на свои заявления и почему в споре Солженицына с Шаламовым он на стороне Шаламова

— На судебном процессе в прениях вы выступали дольше других обвиняемых и, кажется, больше всех раздражали суд. Вы осознанно это делали?

— На других процессах по «Болотному делу» я не был. Ну, думаю, что трудно еще сильнее раздражать суд, чем это делали мы с адвокатом Макаровым и с моим защитником Сергеем Мохнаткиным.

— Вы верили, что суд может вас услышать?

— Нет, абсолютно. Я в это не верил с самого начала. Когда через три дня после ареста жена пришла ко мне на свидание в ИВС, она, плача, спрашивала меня : «Надеюсь, тебе дадут не больше трех лет?». Я тогда ей ответил: «Побольше». Потом она ушла , а я подумал: «Чего же это я ее напугал? Надо было сказать „не больше четырех лет“». А я сказал, что больше трех, и не поставил планку, а потом жалел. Потому что уже на третий день я понял, что дадут мне четыре года.

— То есть вы практически предсказали свой срок?

— Первый приговор у меня был четыре года, потом три месяца сбросили и получилось три года девять месяцев. То есть я как-то случайно угадал, но эта цифра у меня в голове была, и, естественно, когда я качал права на суде, я прекрасно понимал, что я эту цифру немножко увеличу, но существенно я ее не увеличил, потому что на самом деле ни следствие, ни суд ничего не решают. Поставили людям задачу — вот они ее и решают. А для чего я это все говорил? Длинные речи — это не умышленно. Я просто стремился по максимуму собрать доказательства своей невиновности. Я понимал, что зачастую цепляюсь к мелочам , но мне было трудно от этих мелочей отказаться. Я знал, что меня критикуют за то, что я начинаю крохоборством заниматься, обращаю внимание на всякие мелочи. Я понимал, что надо было бы от этого отказаться, потому что это бессмысленно.

— Вы использовали суд как трибуну?

— Ни о каком оправдательном приговоре речи не могло быть с самого начала. Естественно, с моей стороны выступления на суде были продолжением борьбы с нынешней властью, только уже на другом поле. Это тоже самое, о чем говорил Павленский: суд — продолжение акции. Я это воспринимал именно так. Это некоторое щоу, которое направлено на то, чтобы всем показать, насколько нынешнее правосудие разрушено и подчиняется приказам сверху.



Голодовки и смыслы

— Давайте поговорим о ваших голодовках. Их было две. Зачем вы голодали?

— Первая голодовка была по поводу меры пресечения. Меня взяли под стражу, хотя все что мне инкриминировалось, — это единственный синяк на тыльной стороне ладони сотрудника полиции.

— Когда вы объявили голодовку?

—14 декабря 2012 года, а арестовали меня 18 октября 2012 года. То есть голодовку я объявил буквально через два месяца после ареста. Я голодал сорок два дня.

— Почему вы голодовку остановили?

— На продление меры пресечения была апелляция, она состоялась где-то через месяц, а дальше никаких судебных рассмотрений по мере пресечения не происходило. Если бы я продолжал голодать, то до рассмотрения моей жалобы в Верховном Суде просто бы не дожил.

—То есть, по сути, ваша голодовка была бессмысленной?

— Она с самого начала была в этом отношении бессмысленной. Всем же хорошо известно, что никакие требования, заявляемые голодающими, никогда не принимаются. Это так же, как и с решением суда: надежд на то, что требования мои как голодающего будут удовлетворены, было один-два процента.

— Сейчас тема голодовок активно обсуждается. Вот, например, Никита Белых объявил голодовку: он пил воду и ел сухари. Было много споров на тему: можно ли считать такую голодовку настоящей. Правозащитник Андрей Бабушкин назвал эту голодовку «частичной». Я же считаю, что это никакая не голодовка. Голодовка — это крайняя мера. Что вы хотели сказать своей голодовкой?

— Привлечь внимание к «Болотному делу».




Панические атаки и «козлы»

— Расскажите о том, как вы сидели в колонии.

— Мой срок — 45 месяцев. 22 месяца я просидел в Москве. Из второй половины своего срока около пяти месяцев я просидел в двух колониях Брянской области «под крышей». В каждой колонии есть внутренняя тюрьма, куда сажают тех, кто плохо себя ведет. Это БУР или «крытка». Это просто корпус камерного типа, а сидеть там могут в камерах с разными названиями. Например, ШИЗО, ПКТ, ЕПКТ и четвертый вариант — БМ («безопасное место»), куда сажают людей, у которых не сложились отношения с другими осужденными. В принципе, они считаются содержащимися на общих условиях. Но их обычно бывает немного, один-два. И где их содержать? В УИКе написано, что их также допускается содержать в БУРе. Это просто внутренняя тюрьма в колонии.

— Вы сидели в БУРе в одиночке?

— Я сидел два месяца в одиночке, потом у меня начались проблемы с психикой и я попросил, чтобы меня переселили в камеру побольше площадью вместе с кем-то.

— А что значит «проблемы с психикой»?

— Знаете, что такое клаустрофобия? Еще есть такое понятие «панические атаки». Так вот, у меня начались панические атаки. Я некоторое время держался на таблетках. Вообще не знал, как мне пятнадцать минут прожить. Тогда ко мне стали сажать других заключенных — тех, кто так же, как и я, находился в «безопасном месте». А это были «козлы», которые занимались беспределом в колонии в городе Клинцы. Я с несколькими из них сидел, и публика это такая, что в конце концов подумаешь...

— Подумаешь, что лучше панические атаки, чем сидеть вместе с «козлами»?

— Нет, когда панические атаки, тогда вообще выхода нет. Но, в общем, в какой-то момент я уже был готов попросить, чтобы от меня убрали этих «козлов». На тот момент в колонии их было больше тридцати человек, из них человек десять сидело «под крышей», остальные — на зоне, за специальной загородкой. И ко мне сажали по одному, вот я с одним посидел, потом ему дали УДО. С другим посидел, у него через две недели срок кончился. В общей сложности я с четырьмя такими сидел.

— Чем занимались эти «козлы»?

— Издевательствами. Пытали других заключенных, выбивали деньги. Был там один такой, с которым я отсидел две недели, — это вообще жесть. Были у меня с ним словесные конфликты, иногда они накалялись до такой степени, что мы были на грани мордобоя, но, к счастью, до этого не дошло. Но, честно говоря, сидеть с таким человеком достаточно тяжело.

— Вы были единственным «политическим» в этой зоне?

— Да. Но большей части осужденных моя статья была «по барабану».

— А для сотрудников?

— Отношение ко мне было немножко такое двойственное. Я в Брянской области был в двух колониях. Сначала в Стародубе, потом в Клинцах. В карантине я сидел в Стародубе. И когда меня распределяли в отряд, там сидели три офицера и один их них сказал: " Прослушал я в интернете часть твоего последнего слова на суде — один час десять минут«. Меня это удивило — значит, сотрудник обратил на меня особое внимание. А потом меня переводят в отряд, так там никто ко мне не подходит, не знакомится со мной, а спустя две недели начальник отряда обращает внимание на бирку со статьей УК у меня на груди и спрашивает: «А что это за статья — 212?» Я ему: «Беспорядки на Болотной площади». Он: «А...», и все. То есть ему никто не сказал, что к нему в отряд распределили человека с такой статьей и ему самому это тоже было по барабану. Внимание на меня обратили, когда я начал писать заявления начальнику колонии и требовать на них ответа согласно УИКу. Они этого в принципе никогда не делали и считали такие требования наглостью с моей стороны. В результате противостояние накалилось, и они мне подбросили SIM-карту. Они меня вызвали и стали стращать, рассказывать, что мне за это будет: посадят в ШИЗО, потом на строгие условия содержания, и кроме того, они подадут иск в суд, чтобы назначить мне после окончания срока административный надзор. Это фактически вид наказания — ограничение свободы. Обычно административный надзор назначают на срок, примерно равный сроку осуждения, то есть мне могли еще на четыре года назначить административный надзор.



Борьба за право жаловаться

— Почему они вам SIM-карту подбросили?

— Мой конфликт с администрацией развивался постепенно. В итоге я в суд подал на колонию, написал в ОНК Брянской области, прокурору Брянской области по надзору за исправительными учреждениями, в УФСИН и во ФСИН России.

— Какие заявления вы писали?

—Ну, например, я попросил перевести меня на облегченные условия содержания. Всего было тринадцать заявлений, на которые мне никто не отвечал. У них так принято. Если они будут отвечать на все заявления, которые какие-то зеки пишут, то все будут писать, а им этого не надо. Поэтому они просто берут эти заявления и выкидывают их к чертовой матери, а потом говорят, что никаких заявлений не было. Когда я первый раз подал заявление, я бросил его в ящик для заявлений. Потом спросил отрядника о его судьбе. А он мне говорит: «Какое такое заявление?» Я говорю: «Ну вот, что я в ящик бросил». Он говорит: «Нет, ты туда не бросай, ты мне давай». Я снова написал и отдал ему. Первое, второе, третье заявление. А он мне тогда говорит: «Чего это ты заявления пишешь? Ты давай не пиши ничего».

— То есть в той колонии никто вообще никаких заявлений не писал?

— По сути, да, никто не писал. Пишу я, например, начальнику колонии и прошу в соответствии с такой-то статьей УИК дать письменный ответ по такому-то вопросу. Но никто мне не отвечает. И я вот отряднику объяснял, что писать — это мое право, а он говорит, чтобы я не писал. Я ему объясняю, что писал и буду писать, потому что это мое законное право, он на меня посмотрел с удивлением. Потом приезжает какая-то инспекция. Это было на Новый Год: всех строят в локальной зоне и ходит замначальника колонии с проверяющим. Задают стандартный вопрос: «Есть ли у кого-то какие-то жалобы, вопросы или, может быть, есть желание отдельно поговорить?» Я говорю, что у меня есть желание отдельно поговорить и передаю жалобу в письменном виде. А там это вообще не принято — если осужденный начинает в такой ситуации что то вякать, то это значит, что он вообще враг администрации.

— Это «красная» зона?

— Нет, не «красная». «Красная» и «черная» — это такие полярные понятия. А реально между ними есть весь спектр. И у нас в колонии было нечто такое среднее между красной и черной зоной. И мне говорит замначальника колонии: «Хорошо, мы тебя позже вызовем». Естественно, меня никто не вызывает. Я, конечно, ждал, но проверяющий из Брянского УФСИН уехал. Короче, это меня сильно разозлило.

— Ваши письма из колонии уходили?

— Мне так до конца это не удалось установить. Что-то уходило, что-то нет. Потом, уже на суде, я говорил, чтобы мне показали журнал регистрации заявлений. А капитан, сотрудник колонии, удивлялся: «Какой такой журнал»?

— В колонии нет журнала регистрации заявлений?

— Есть, но считается, что никто заявлений не пишет, поэтому они и не регистрируются.

— Когда вы писали заявления, вы просили, чтобы вам принесли журнал для их регистрации?

— Нет, когда сдавал заявления, не просил. Когда я попал в другую колонию — в той же Брянской области, в городе Клинцы, — там все было по-другому. Там ты пишешь заявление, они тебе сами приносят ксерокопию твоего конверта, на нем написан номер исходящего заявления, ты его можешь себе списать и на этой копии пишешь: «Ознакомлен, фамилия, число». Тебя в обязательном порядке знакомят с тем, что твое письмо ушло из колонии такого-то числа, что ему присвоен такой-то номер. И для той колонии это нормально. А в Стародубе, когда я прошу показать мне журнал, меня уверяют, что такого журнала быть не должно и я какие-то глупые требования предъявляю.

— Когда вам подбросили симку?

— Я уже подал на колонию в суд за незаконные действия администрации (за то, что они не отвечали на мои заявления), и была назначена дата рассмотрения суда. Мне пришла бумага из суда, что если я хочу, то могу расширить список требований. А поскольку к тому времени в этой колонии в Стародубе меня уже довели до ручки, я решил написать о всех нарушениях, что мне известны. В частности, что в колонии нормы питания не соблюдаются. Осужденному в день положено 90 граммов мяса, а в действительности его практически не было. И получилось у меня семь пунктов, касающихся незаконных действий администрации колонии. В том числе и касательно труда. Я работал на промзоне сборщиком цветов, но не был оформлен, как и многие осужденные Там ведь нормы выработки никто выполнять не будет, поэтому работают условно сто человек, а оформлены шестьдесят. Остальные работают без оформления. Вот на швейке, например, самая большая зарплата за месяц у одного осужденного — 43 рубля. Когда человек подает заявление на УДО, ему это должно зачитываться в плюс — его работа. Но если формально он не работает, то администрация пишет, что он безработный. А для УДО это плохо. И я написал в суд, что месяц отработал, но не был оформлен и денег не получал . Администрации колонии было невыгодно, чтобы подробности судебного процесса обсуждала вся колония, и они не хотели, чтобы я обсуждал по мобильному телефону подготовку к судебному процессу. Но, если я нахожусь в отряде, лишить меня телефона невозможно. Всем хорошо известно, что в отряде достаточно мобильных телефонов.

— Как в колонию попадали мобильные телефоны?

— Разными путями. В основном, вбросы. Там пять рядов колючки, но телефоны все равно перебрасывают. Хотя могут и сотрудники приносить. Есть люди, которые занимаются вбросами. Им переводят для этих целей деньги. Это такой бизнес. Эти люди бросают не одному человеку, а обслуживают всю колонию. И если сотрудники на вышках видят, что произошел вброс, то начинается настоящая гонка, кто быстрее телефон схватит, — осужденный схватит и спрячет или сотрудники. И вот суд был назначен 4 февраля, а 2 февраля они устроили двум отрядам внеочередной шмон для того чтобы «найти» у меня SIM-карту. Когда покупаешь стиральный порошок, то все просят и за неделю порошок кончается. Поэтому я сразу купил две пачки. Одну открыл и начал пользоваться, а вторая лежала закрытая. И когда начался шмон, я не знал, что мне в открытую пачку порошка симку положили. Они начали шмон у меня проводить с закрытой пачки. Я смотрю, сотрудник взял пачку порошка и крутит, и крутит ее. Он знал, что симку бросили в порошок, но не знал что пачка не одна, что есть вторая, вскрытая, в другой сумке. Он смотрит на хорошо заклеенную на заводе пачку и говорит: «Ну что делать, будем вскрывать». Хотя у других не проверяли и распечатанные пачки, вскрывает и начинает пересыпать в пакетик. Тогда я говорю: «А у меня еще и вторая пачка есть , уже открытая». Он с радостью переключается на вторую пачку. Рядом стоит второй сотрудник, который снимает все это на видеорегистратор, и они, естественно, находят симку.

Ее мог подбросить только осужденный, потому что сотрудник не может пройти незамеченным в каптерку. Кроме того, сотрудники администрации просто так по отряду не ходят. Всегда на шухере кто-то стоит. Как отряд живет? Все там ходят с мобильными телефонами, а «на шухере» стоит человек, который круглосуточно наблюдает, — у них сменная работа. Он кричит: идет такой-то. Кто вскакивает со шконки, кто прячет телефон... Подброс сделал осужденный. Там стукачей хватает. Но у меня симка была «Билайн», а они мне подкинули «Мегафон».

— А почему они не могли вас застать на месте преступления, когда вы с телефоном «Билайн» ходили?

— Я свою симку прятал. Вечером, когда нет ментов, я давал ей пользоваться. Я прятал ее так, чтобы никто не видел. Симка же маленькая.

— Как прошел суд по вашей жалобе?

— Меня на суде не было, там был адвокат. Я заявитель, я написал, что хочу выступать на суде. А они отвечают: а у тебя адвокат есть. Что может сделать адвокат, если, например, надо допрашивать начальника отряда? Я могу ему все необходимые вопросы задать, а адвокат ничего этого не знает. Конечно же, недопущение на суд истца — это нарушение закона и препятствует судебному разбирательству. Естественно, суд мне в иске к руководству колонии отказал.



Несовместим с колонией

— Почему вас перевели в другую колонию?

— Потому что я уже стал несовместимым с этой администрацией. Как они со мной будут общаться? Начальник колонии, полковник, прямо зубами скрипел. Он с гонором, он вообще со мной не хотел разговаривать, да и я с ним не хотел разговаривать. Приехала ОНК, нас свели. Он с одной стороны, я с другой. ОНК говорит: «Ну, может быть, вы между собой пообщаетесь? Он: «Мне не о чем с ним говорить». И я : «Теперь, после обращения в суд, мне не о чем с ним говорить». Вообще там так принято — если возникают какие-то проблемы с осужденным, то его переводят в другую колонию. Вот меня и перевели в Клинцы.

— Расскажите еще про колонию в Стародубе. Вы говорили, что она получерная, полукрасная. Там был смотрящий?

— Что-то такое было. Не очень ярко выраженное, но было. Я не могу конкретно сказать, что вот этот человек, например, был смотрящим за колонией, но в каждом отряде были смотрящие. Местные правила, порядки там соблюдались. Например, два раза в месяц там читали послания с воли от воров, отмечали дни рождения воров и даты их смерти.

— Как вы относитесь к этой субкультуре — она положительно влияет на порядок, на жизнь в колонии или нет?

— Может быть, какие-то положительные моменты в этом и есть, но в целом чего в этом хорошего? Вот собираются несколько человек, которые сочли себя вожаками, и начинают командовать другими, начинают навязывать им эти воровские порядки: что ты должен то, должен се, начинают вопросы задавать по ликбезу. Молодых обучают, как в школе, заучивать воровские определения и понятия, наизусть отвечать на фене на основные вопросы воровской жизни. Блатные или блатактив — они, например, на зарядку не ходят, на проверки не ходят, на работу тем более не ходят. Администрация им за это ничего не делает, но зато они с администрацией работают. Они говорят, что работают на благо отряда, но что они на самом деле там делают? Они больше всего работают на свое благо, чтобы ничего не делать, но зато они должны выполнять какие-то требования администрации. Например, когда я жаловался на администрацию, на меня они сильно давили: «Кончай жаловаться, надо было с нами посоветоваться». А почему я должен был с ними советоваться? Кто они такие, чтобы меня учить? Я и так заранее знал, что им это не надо и они будут против моих действий.

— Не пугали вас? Не угрожали?

— До мордобоя дело не дошло. В конце концов они поняли, что это все бесполезно, и мне сказали: «Не знаем, что с тобой делать. Не понимаешь ты русского языка. Но не хотим мы тебя бить, не можем по понятиям, потому что ты против администрации. Но не хочешь и ты нас понять». Среди них были разные люди. Например, один человек подходит ко мне и говорит: «Вот я думал и понял, что ты совсем не уголовник, ты как раз с другой стороны. Мы уголовники. Администрация тоже в какой-то степени уголовники, а ты вообще наша противоположность».

— Они вас уважали?

— Да, но это не соответствовало их интересам. Они боялись для себя всяких проблем из-за меня. Ну вот такой простой вопрос: все знают, что в отряде много телефонов. Но на обысках шмон-бригада не будет же все ломать для их поисков. Барак и так в перманентном ремонте. Сначала зеки норовят запреты во все щели прятать, отрывают, приклеивают, а потом приходит шмон-бригада из 20 человек и тоже все ломает. Когда проводят шмон, они находят несколько телефонов, но не усердствуют. Если же они проведут шмон с пристрастием, то выгребут куда больше. И вот представители этого блаткомитета мне говорят: «Из-за тебя нам устроят шмон с пристрастием и отлетит у нас двадцать телефонов. Ты будешь в этом виноват. Ты их будешь восстанавливать?» Я говорю: «Нет, не буду».

А когда в отряде начали на меня наезжать, я им предложил написать заявление о том, что готов сесть на «безопасное содержание». Они подумали, подумали и говорят: «Нет, так не пойдет». Потом только до меня дошло, почему. Это не «по понятиям» — дать добро на то, чтобы отселить человека, который борется против администрации. Но я им все равно сказал, что, как только возникнут первые проблемы, я напишу заявление. И когда мы сидели с этим подполковником после того как у меня обнаружили симку, я сказал, что молчать о том, что мне ее подкинули, я не буду. И рассказал в беседе на общие темы о своем положении в отряде. Мне-то скрывать нечего. Рассказал, что предлагал отряду написать заявление на «безопасные условия содержания». Ведь это лучший вариант для всех. Тогда подполковник приказал оперативнику выкинуть симку, а мне предложил написать такое заявление. И они решили свою проблему, и я. Я не стал злостным нарушителем, просто меня изолировали другим способом.



Жизнь после бунта

— В Клинцах вас в «крытку» не сажали больше?

— Как только приехал, они меня тоже в «крытку» посадили.Я их спрашиваю: «Как так? Почему?» Они мне говорят, что у меня выписано 45 суток и я их еще не отсидел. Я говорю, что я теперь в другой колонии! В той колонии меня посадили в безопасное место по моему заявлению, а в этой новой колонии мне ничто не угрожает, да и постановления начальника новой колонии о том, что я должен находиться в безопасном месте, нет. Почему я должен здесь сидеть в «крытке» по постановлению начальника предыдущей колонии? Они мне сказали, что у них «так принято». А я им говорю: «Мне неинтересно, что тут у вас принято, соблюдайте УИК». Ко мне приехала адвокат Ирина Бирюкова и сказала, чтобы я каждый день писал заявления, что никакой угрозы жизни нет и чтобы меня из «крытки» вернули в зону. Я несколько дней такие заявления писал, потом мне надоело, я стал писать через день. Из 45 назначенных мне суток я 27 суток отсидел в Стародубе, и мне оставалось 18 суток. Мне говорили, что им меня держать под крышей незачем и по истечении выписанного срока меня отпустят в отряд. Но когда прошло 45 дней, мне выписали еще 90 суток. Я сразу подал заявление в суд, что прошу признать действия администрации незаконными.

В первый день слушаний судья мои доводы выслушала, суд почему то отложила, прямо в зале спросила представителя администрации, почему я сижу в «крытке», и предложила меня отпустить в отряд. И меня освободили. На следующем заседании судья спрашивает: «Вы отзываете свой иск? Ведь вас выпустили». Я: «В моем заявлении есть еще один пункт — признать незаконными действия администрации». Судья: «Ну, это вы много захотели! Вам и так идут навстречу. Нужно же понимать...»

И все-таки меня выпустили из «крытки» на 25 дней раньше. Всего я просидел 110 дней там.

— Какие в «крытке» условия?

— Камера 8 метров, потолок я могу почти рукой достать. Кровать пристегивается, днем лежать нельзя. Человек, находящийся в «безопасном месте», считается на общих условиях, как и все. В колонии нет других мест, кроме барака камерного типа, где можно такого человека держать. В пять часов утра подъем. Там хуже, чем в СИЗО. В СИЗО ты можешь и на кровати лежать днем, и телевизор смотреть, и прочее. А там нет, все жестче.

— Сколько вы просидели в Клинцах?

— Больше года. Там все знали, кто я. За мной старший дневальный первое время ходил по пятам, спрашивал, все ли нормально.

— Почему такая разница между колониями? Зависит от начальника?

— Там взаимоотношения между администрацией колонии и контингентом складываются годами. В одной колонии одни порядки, в другой другие. В Стародубе, например, никто строем не ходит, а в Клинцах ходят строем. В Клинцах в марте 2014 был бунт, и после него все были так вышколены, что до сих пор тот порядок еще не утратился.

— По какой причине был бунт?

— Там фактически отдали право на насилие на откуп этим самым «козлам», которых было несколько десятков человек. Они творили полный беспредел.

— Кто ими управлял?

— Администрация. В конечном счете все сводилось к выбиванию денег, потому что там, чтобы просто нормально сидеть, нужно было платить деньги, и там большие суммы фигурировали. В результате заключенных довели до такого состояния, что они начали все громить, выбрасывать из окон этих «козлов». Мне это рассказывали и сами «козлы». Конечно, они вроде бы не про себя рассказывали. «Ты представляешь, что там творилось, людям иголки под ногти загоняли, пытали, избивали», — говорили они мне. Когда люди начинают такое рассказывать, слушать страшно. Начинает мутить.

Непосредственно до этого бунта двух осужденных убили. Одного сотрудника потом посадили за это. Говорят, что у одного из заместителей начальника колонии нашли 20 миллионов рублей на книжке. Из всех этих «козлов» под уголовное преследование попал только один. Сейчас в колонии осталось человек 15 «козлов», сидят они в отдельном отряде, отгороженном от зоны специальной стеной. Зато за бунт по 321 статье (дезорганизация деятельности исправительного учреждения) осудили около десятка человек, которые активно участвовали в бунте и громили все имущество. Почему они это делали, кто их довел до такого безысходного состояния — суд не интересует.

— Слушаешь вас и понимаешь, что опыт отсидки у вас был непростой. В советское время про диссидентов, которые сидели так, как вы, говорили: «тяжело сидел». Вот вы, судя по всему тяжело сидели. В вашем тюремном опыте нет ничего положительного?

— Существует известный спор между Шаламовым и Солженицыным. Я полностью на стороне Шаламова. Ничего хорошего в тюрьме нет, и ничему хорошему там научиться нельзя.



Без «Болотной»

— Вы что-то новое о стране, о людях узнали?

—До тюрьмы я все -таки общался в таких интеллигентных кругах: институт, научное сообщество. А за решеткой меня поразила внушаемость быдла. Человек не сам себе хозяин, основная масса живет, как стадо, — что ей диктуют, то она и делает. Я лично не поддаюсь ни внушению, ни гипнозу. Например, в Стародубе у меня с начальником отряда зашел разговор. Я говорю ему : «Всем же известно, что на Украине воюют российские войска». Он: «Но ведь официально мы же об этом не знаем». И вот эта неадекватность людей, которые не верят себе, а верят тому, что им диктуют, меня поражает.

— Вы собираетесь заниматься политикой?

— Это сложный вопрос. Жена вообще на этой почве меня из дома выселяет.

— Но ведь и раньше жена была далека от политики ?

— Да, и раньше. Я ходил на митинги, а она считала, что я хожу «развлекаться». Она же не думала, что за это могут посадить.

— Что вы будете делать дальше?

— В первых интервью я говорил, что ситуация в стране мне ясна, потому что я в колонии читал газеты. Но потом я понял, что погорячился, потому что ничего мне не ясно. Я знаю, какие новые законы приняты — законы о клевете, о призывах к экстремистской деятельности, «пакет Яровой», — и я считал, что, исходя из всех эти законов, все заткнулись, наступила апатия, а оказывается, что все не совсем так. Люди все равно не боятся! Я три недели на воле и вижу практически непрерывные пикеты, митинг против «пакета Яровой». Послушал выступления Шендеровича, Шлосберга, почитал доклады ПАРНАСа, интернет — оказывается, жизнь кипит!

— Если бы вы знали тогда, четыре года назад, что вас посадят, вы бы вышли на Болотную площадь?

— Но ведь не было стопроцентной гарантии, что посадят.

— Но если вы сейчас выйдете на митинг и начнется такое же «мочилово», как было тогда на Болотной, сейчас уже точно могут посадить.

— Могут, и тогда могли. Но совсем не «точно»! А во-вторых, сейчас я буду вести себя умнее. Грубо говоря, держать руки по швам в таких явно провокационных ситуациях, которые власть с помощью провокаторов умышленно создает, чтобы представить людей, требующих от нее соблюдения законов, хулиганами и экстремистами. Вообще я стал в целом более законопослушным. Я стал по-другому относиться к закону. Когда видишь, как попирают законы путинские суды и вообще все силовики, понимаешь что так жить нельзя. Возникает желание не только с этим бороться, но и самому жить иначе. Более аккуратно соблюдать законы — например, не нарушать правила дорожного движения. Не потому что зафиксируют и оштрафуют, а от обострившейся внутренней потребности жить по закону, а не по понятиям.

— Куда вы денете свой гражданский темперамент?

— Я рядовой оппозиционер. Я ходил на митинги. Я сам ничего не организовывал. Я могу быть наблюдателем на выборах, продолжать заниматься «Болотным делом». В нем еще не пройдены все судебные инстанции. Есть много чего, чем можно заниматься в рамках главной цели — отмены насажденной Путиным диктатуры КГБ и возвращению страны на европейский, демократический путь развития.

util