27 August 2016, 17:58

Из истории церковных интриг. Кто устроил архаизацию России при Александре I

Фото: ТАСС

Почти два столетия назад Российская империя на пороге либеральных реформ пережила резкий поворот к клерикализации. Сергей Простаков рассказывает, кто и зачем это устроил

Новый министр образования Ольга Васильева много лет уделила изучению истории Русской православной церкви. О ней отзывались как о стороннике активного влияния церкви на общественную жизнь. После ее назначения распространилось мнение о вероятной клерикализации российского образования.

О клерикализации принято говорить как обо одной из сопутствующих третьему сроку Путина сторон архаизации российского общества. В истории страны такие периоды уже были. Так, «дней Александровых прекрасное начало» в XIX веке сменилось усилением консервативного крыла русского священства, запретом тайных обществ и прекращением работы над русским переводом Библии.

«Министерство духовных дел уничтожить... Библейское общество уничтожить под тем же предлогом, что уже много напечатано Библий и они теперь не нужны; или сперва духовенству особенно в руки отдать, так как сословию, для того избранному от Бога, а после уничтожить по времени оное» — что это за богоборец так распоряжается государственными делами и библейскими тиражами? Это игумен Фотий пишет в апреле 1824 года императору Александру I письмо, выразительно озаглавленное «План разорения России и способ оный план вдруг уничтожить тихо и счастливо». Для этого Фотий требовал от царя, чтобы Синод и духовенство по-прежнему надзирали за просвещением, а неугодных иеромонаху глав Библейского общества выгнали из страны. «И если сии четыре дела Божии не будут сделаны, то зло неизбежно будет, и настоящее происшествие более будет вредно на будущее время, нежели полезно, и Россия падет вскоре».

Это письмо хорошо отражает атмосферу конца царствования Александра I. О его прекрасном начале стала хрестоматийной пушкинская фраза. Но год за годом «либерал на троне» превращался в религиозного консерватора. По всей видимости, царь был искренен в своей вере. Всю жизнь ему не давало покоя чувство вины за участие в убийстве отца, Павла I, а после 1812 года царь утвердился в своей мессианской роли для всей Европы. Для придворных же его настроения были инструментом в достижении личных целей. Главная из таких интриг развернулась в начале 1820-х годов.



Явление архимандрита

Игумен Фотий Спасский был из тех, кого современники или любили, или ненавидели — третьего не было дано. Первые считали его праведником, святовидцем, едва ли не чудотворцем. Вторые были уверены, что перед ними хитрый и самолюбивый пройдоха, который за маской аскезы прячет развратную натуру. Такое мнение разделял и упомянутый уже Александр Пушкин. У владыки Фотия была «духовная дщерь» — графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, дочь екатерининского фаворита, которая всю жизнь отмаливала грехи своего отца, подозревавшегося в убийстве Петра III. «Благочестивая жена // Душою Богу предана, // А грешной плотию // Архимандриту Фотию», — писал поэт в своей едкой эпиграмме на Орлову-Чесменскую.

Истина о Фотии лежала где-то посередине двух полюсов. Он был безусловно верующим. На фоне его маловерующей эпохи Фотий был как будто древним аскетом. Ничего не ел в Великий пост, как писал Александр Архангельский в биографии Александра I (то есть ничего не ел шесть недель), носил рубаху из конского волоса и вериги, был откровенно нищ, в интимных связях на протяжении всей жизни замечен не был. Потому и тянулись к нему искавшие духовности современники. Но были у Фотия черты, которые уж никак не соотносились с образом благочестивого монаха. Он не любил подолгу жить в монастырях, предпочитая им имения своих поклонников и шумные города. Иной инок видел бы в них место искушения, но не таков был Фотий — он вознамерился современные города уничтожить.

Речь не шла о разрушении — Фотий хотел истребить именно современность. Причину общественных пороков он видел не в греховной человеческой природе, а в «бесовских» европейских веяниях: тайных обществах, вольтерьянских идеях, современной науке, протестантах, европейских одежде и образе жизни и так далее. Показательна пара эпизодов. Будучи в гостях в имении Орловой-Чесменской, в саду Фотий обнаружил статуи обнаженных людей, сделанные «под античность». Дальнейшее сам Фотий описывает так: «„Чадо, какие это вещи у тебя?“. Она сказала: „Статуи и болваны“. Иные были нагие мужеские и женские изображения, так что стыд был и смотреть на мерзости языческие в местах христианских... Все оные идолы были извержены из дому, двора и сада навсегда».

А вот реплика Фотия после посещения театров в Москве: «Театры, какого бы рода ни были, как бы невинны и нужны ни казались представляемые от похотливцев христиан, все суть бесовские служения, работа мамоне, мудрование плоти, языческих мерзких служб идольские останки, капища сатаны, заведения злобы многопрелестные, виды прелести диавольские, училище нечестия, служба вражия, сеть князя тьмы — земной ад насмешливый; кратко сказать, многообразная мерзость запустения на месте святе». Далее шел длинный пассаж о Большом театре, «бесовские представления» в котором мешают службам в кремлевских храмах.

Этот консерватизм мог бы показаться отклонением от нормы, чудачеством, но Фотий был последователен в своих убеждениях.

Поэтому своими оппонентами он считал не только масонов и протестантов, но и православных иерархов, «слишком» увлекшихся грамотой и чтением.

Так, у Фотия не заладились отношения с московским архиепископом Филаретом, который, будучи не меньшим консерватором, чем архимандрит, все-таки грешил вниманием к современной философии и западным веяниям.

В начале 1820-х годов Фотию еще не было и тридцати лет. Он родился в 1792 году. В 1810-х он делал стремительную церковную карьеру. Приняв в 1817 году монашеский постриг, он встал на путь войны, как он сам писал, «против масонов, иллюминатов, методистов, Лабзина, Сионского вестника и прочих».

Большой театр, XIX век. Гравюра, выполненная по рисунку с натуры художника Вивьена. Фотохроника ТАСС



Бог в душе

И здесь нам необходимо ближе познакомиться с религиозными убеждениями императора Александра Павловича. В его молодости они были, надо сказать, обычными для высшего света. Царя воспитал швейцарский республиканец Лагарп. Он хотел сделать Александра таким же «вольтерьянцем», надеясь послужить делу освобождения народов Российской империи. Александр действительно еще задолго до своего воцарения обещал даровать подданным конституцию. А взойдя в 1801 году на престол, стремился либерализировать страну. Что касается Бога, то его не было в жизни Александра. Да, он посещал необходимые богослужения, но не уделял церкви особого внимания, как и большинство людей его круга.

Все поменялось в 1812 году. Вторжение Наполеона в Россию казалось современникам концом света. По всей видимости, в начале боевых действий у Александра были панические настроения. Они могли заставить его капитулировать уже после падения Москвы. Но этого не произошло. Для Александра, находившегося в жутком смятении, стали откровением народные православные службы. Когда он их посещал, на него смотрели тысячи глаз с искренней, неподдельной надеждой. Война была выиграна.

С тех пор царь стал все больше погружаться в мистику. Но он оставался европейцем по воспитанию, и народное «бородатое» православие было для него бесконечно далеким.

Напротив, Европа предлагала выбор из десятков протестантских деноминаций, католических орденов и эзотерических вероучителей: cо многими из них царь встречался и находился в интенсивной переписке.

Такие настроения императора создавали хорошие карьерные перспективы для двух придворных — князя Александра Голицына и его соратника Родиона Кошелева. Первый был детским другом царя. В молодости прославился любовными похождениями, но в тридцатилетнем возрасте познакомился с Кошелевым. Престарелый Родион Александрович был уникальным человеком. Он родился в 1749 году. Еще в екатерининские времена стал видным масоном и мистиком. Пережив гонения на масонов в России после Великой Французской революции, принялся возрождать тайное общество. В 1811 году он тесно сблизился с Голицыным, на которого оказал сильнейшее влияние. К этому времени прежний герой-любовник уже стал глубоко верующим человеком. Его перевоплощение случилось почти по анекдотической причине. В 1803 году Александр, особо не интересовавшийся религией, назначил друга Голицына обер-прокурором Святейшего Синода. «Когда же я увидел, что члены Синода делали дела серьезно... и сам стал серьезнее, почтительнее относиться к делам веры и Церкви; когда через год или два спросил себя: верую ли я? — то увидел, что верую, как веровал в детстве», — вспоминал впоследствии Голицын.

Но православным человеком он, как ни странно, не стал. Сблизившись с Кошелевым, обер-прокурор все больше погружался в мистику и эзотерику масонского разлива. И вот когда потребность в вере возникла у императора, для этого тандема настал звездный час. Пользуясь настроениями Александра I, европейские проповедники хлынули в Россию: квакеры, моравские братья, баварская секта экстаза и другие. В середине 1810-х годов в России был невиданный взлет толерантности. Среди высшего света хорошим тоном считалось признаваться в том, что нет никакой разницы в том, как молиться, потому что Бог — он в душе, а все остальное — лишнее. Сам император, мечтавший объединить Европу на общих духовных и политических принципах, мечтал о «соединении всех вероисповеданий в лоне универсального христианства».

Голицын и Кошелев в 1813 году открыли в России протестантское Библейское общество, цель которого все еще считалась еретической в православии — перевод Библии на русский и другие языки империи. В 1817 году Синод и Министерство народного просвещения были объединены в Министерство духовных дел и народного просвещения. Голицын возглавил этот орган.

Именно в 1817-м году Фотий принял постриг и одновременно начал активную мирскую деятельность по искоренению пагубных западных влияний в умах и домах заблудших овец.

Довольно быстро он пришел к очевидной мысли: пока главный сторонник того, что Бог в душе, а не в православной церкви, находится на троне, необходимо перевоспитать именно его. В мае 1822 года поклонницы Фотия организовали ему встречу с министром духовных дел Голицыным.

Александр Голицын. Портрет работы Карла Брюллова



Священная подковерная война

Зачем же Голицыну, который был далек от православного фанатизма, понадобилась встреча с Фотием? По крайней мере, в 1822 году их интересы совпадали. Голицыну нужен был мощный противовес петербургскому епископу Серафиму, который на тот момент чуть ли ни в одиночку выступал против начинаний Министерства духовных дел и Библейского общества. Тем более, что в этот момент было очевидно сближение Серафима с Алексеем Аракчеевым — главным политическим конкурентом Голицына за влияние на царя. Фотий, в свою очередь, находился во вражде с Серафимом, да и смотрел на Голицына больше как на инструмент в своих руках.

С этой встречей была связана и еще одна интрига. Фотий рассорился с Серафимом в 1820 году, когда в апреле в Казанском соборе в Петербурге произнес злую речь о влиянии лжеучителей и тайных обществ на народную нравственность. Епископу речь Фотия показалась даже слишком радикальной, а вот Голицыну ее содержание пришлось очень кстати. В 1821 году из России прогнали иезутов. Дело было не в расхождениях между католиками и протестантами. Александр I в тот момент пропитался расхожей европейской идеей, что за революцией стоит иезуитский орден. Царь в эти годы почти не бывал в Петербурге, много путешествовал по Европе — он строил единое европейское пространство. А Голицыну было сложно влиять на императора только посредством переписки. Фотий должен был убедить царя в том, что революционная угроза находится в самой России, куда нужно вернуться.

Но одной антииезуитской пропагандой Фотий обходиться не собирался. Его цель — уничтожить все западные духовные веяния, а потому сойтись с очевидно лояльным к масонам и иллюминатам Голицыным он не мог.

Министр духовных дел ошибся, а Фотий уже начал действовать через него. Первая акция Фотия была направлена на устранение его давнего оппонента — просвещенного московского архиепископа Филарета.

«При его [Филарета] влиянии на князя, содружестве, все секты, все нововведения и прочие соблазны князь делал, самого Государя вовлекал время от времени в большие заблуждения, и Россия потоплялась от зловерия», — писал о Филарете Фотий. Архимандрит метко увязывал в одном предложении и вину Филарета, и вину Голицына. Ответить как-то убедительно на критику Фотия московский архиепископ не мог — оба были приближенными к царю. Филарету пришлось ограничить свои публичные действия.

Наконец-то царь вернулся в Петербург, и Голицын спешил организовать встречу архимандрита и государя. Но медлил Фотий — он хотел произвести нужное впечатление. Фотий прямо заявил, что отказывается от встречи с царем, потому что «скорбя в сердце на него за тяжкие заблуждения и соблазны, святой Церкви учиненные». Но свидание все-таки состоялось 5 июня 1822 года.

Царь ожидал увидеть очередного проповедника, с которым он проведет душеспасительную беседу, и на этом все закончится. Но в реальности все произошло несколько иначе. «Войдя в царские покои, тот [Фотий] начал быстро-быстро крестить все вокруг, даже стул, царем предложенный, как бы прозревая повсюду толпища бесов, что окружали монарха. Вместо ожидаемого молочно-зыбкого тумана в комнату ворвалась молниеносная гроза — и разговор пошел не об озарениях и созерцаниях, но об угрозах и опасностях», — описывает встречу Александр Архангельский. Выслушав пространную речь о тайных обществах и силе царя, Александр пал на колени и расцеловал руки Фотия. А тот завершил встречу словами: «Противу тайных врагов тайно и нечаянно действуя, вдруг надобно открыто запретить и поступать».

И уже 1 августа Александр подписал рескрипт о запрете тайных обществ. Согласно документу, все государственные служащие должны были дать расписку о неучастии в них. Фотий получил от царя алмазный крест и стал архимандритом Юрьевского монастыря.

Масоны оказались де-юре в нелегальном положении, и «духовная оттепель» 1810-х годов в России начала тихонько сворачиваться.

Однако Голицын не добился главного: царь после рескрипта опять уехал из России строить европейский мир.

Фотий (гравюра Л. А. Серякова)


Поп-инструмент

Получив «доступ к телу» и разгромив масонов, Фотий мог торжествовать. Его слава и авторитет росли. Но он понимал, что нужно отстранить «от тела» «главного масона» — Голицына. Тот тоже осознавал его план. А потому уже в следующем году закрутил очередную интригу с еще одним харизматичным священником, который на сей раз должен был убедить Александра в верности и талантах Голицына и заставить разлюбить Фотия, к тому моменту стремительно сближавшегося с Аракчеевым и епископом Серафимом.

После некоторых поисков Голицын познакомился с украинским священником Феодосием, который написал духовное произведение под труднопроизносимым названием «О необходимости и неотрицаемом долге Церкви заботиться о просвещении всех остальных языков и возвращении всех христиан ко святому единомыслию».

Голицын дождался, когда Фотий из Петербурга поедет в Москву к Орловой-Чесменской, и организовал встречу царя с Феодосием. Встреча завершилась лучшим для Голицына образом: Феодосий после беседы получил разрешение «свободно и без всякого опасения» обращаться к монарху напрямую.

Аракчеев заставил Серафима вызвать на беседу Феодосия. Петербургский архиепископ убеждал Феодосия приложить свои таланты для борьбы с раскольниками. Но тот, естественно, отказался. Антиголицынской партии нужно было действовать быстро. Царь опять уехал из Петербурга, а к его возвращению Голицын свозил других харизматичных священников в помощь Феодосию. По возвращении царь оказался под проповеднической «бомбардировкой».

И только теперь за дело в устранении Голицына наконец-то решил взяться сам Аракчеев. Сиятельный государственный деятель стал производить зачистки и перестановки в рядах своих подчиненных и сторонников: увольнял, назначал, повышал. В итоге в команде остались или только верные, или обязанные лично Аракчееву. А вот московский архиепископ Филарет, увидев эти приготовления, просто устранился — подал царю прошение уволить его из епархии.

В апреле 1824 года Аракчеев, Фотий и Серафим приступили к решительному штурму. Фотий стал заваливать царя письмами, добиваться с ним встреч. На них он неустанно проповедовал. Общая канва этих разговоров сводилась к идее, что отнюдь не в Европе гнездится революция, а в самой России, — и виной тому непотребные книги и религиозные общества, к которым расположен «овца непотребная, или, лучше сказать, козлище» — так Фотий теперь называл Голицына, выведшего его «в свет». Раньше Фотий пытался воздействовать на царя мистическими откровениями, но только к апрелю команда Аракчеева поняла, что ему нужно на самом деле. Фотий убедительно доказывал царю, что революция наступит в России благодаря деятельности Голицына. Царь поверил фанатичному архимандриту.

Голицын был снят с должности, а его министерство закрыто. Синод был восстановлен в своих правах. Полиция начала высылку европейских проповедников. Библейское общество было распущено, работа над русским переводом Священного писания прекратилась (он был опубликован только в 1876 году).

Прогрессивные современники Фотия, как и Аракчеева, не любили. Первый представлялся жутким архаичным религиозным консерватором, второй — символом солдатчины и муштры. Каждый из них удостоился по эпиграмме от Пушкина.

Фотий: «Полу-фанатик, полу-плут; // Ему орудием духовным // Проклятье, меч, и крест, и кнут. // Пошли нам, господи, греховным // Поменьше пастырей таких, — // Полу-благих, полу-святых».

Аракчеев: «Всей России притеснитель, // Губернаторов мучитель // И Совета он учитель, // А царю он — друг и брат. // Полон злобы, полон мести, // Без ума, без чувств, без чести».

А что же сам царь Александр? Современники, впутанные в интриги, не желали видеть разворачивающейся трагедии его жизни. Его обращение к религиозной мистике, проповедям и священникам во многом объяснялась мучительной памятью об убийстве царя.

Он стал падок на речи о наказании и прощении. Интрига, напрямую завязанная на игре с религиозными чувствами императора, усугубляла его состояние.

Еще с конца 1810-х годов Александр регулярно получал сообщения о тайных обществах будущих декабристов, но никак на них не реагировал. Теперь же, когда его убедили (что, однако, во многом соответствовало истине), что революция на пороге России, он мог считать свое правление проваленным.

В ноябре 1825 года он умер в Таганроге. Через месяц произошло восстание декабристов.

После восшествия на престол Николай I удалил из Петербурга и Фотия, и Аракчеева, понимая их роль в смерти брата. Свои дни они доживали фактически в опале.

util