29 August 2016, 19:15

Взялись за ножи. Что такое «ножевой терроризм» и можно ли с ним бороться

У поста ДПС на 20-м км Щелковского шоссе после нападения. Фото: Артем Геодакян / ТАСС

29 августа в НИИ им. Склифософского умер полицейский, которого 17 августа ранили якобы террористы ИГИЛ с топорами. Атака на пост ДПС под Балашихой стала одним из многих эпизодов так называемого «ножевого терроризма» за уходящее лето. Социальный психолог Тимофей Нестик, и. о. заведующего лабораторией социальной и экономической психологии Института психологии РАН, рассказал Открытой России, откуда берется «ножевой терроризм» и как с ним бороться


Летом 2016 году Европу накрыла волна ножевых атак. Первое нападение произошло 10 мая: 27-летний террорист с криками «Аллах акбар» серьезно ранил четырех пассажиров электрички в пригороде Мюнхена, один из них скончался. Последние атаки случились 4 августа в Лондоне и 13 августа в Швейцарии.

В России в этом году было два крупных инцидента «ножевого терроризма». 29 февраля няня из Узбекистана Гюльчехра Бобокулова отрезала голову четырехлетней девочке, ходила с ней около метро «Октябрьское поле» и кричала «Аллах акбар».

17 августа два уроженца Чечни напали с топорами на пост ДПС на 20 км Щелковского шоссе в районе Балашихи. Ранения получили двое полицейских, оба нападавших были убиты. Ответственность за нападение на себя террористическая организация «Исламское государство». 29 августа один из пострадавших полицейских Михаил Балакин умер в НИИ скорой помощи имени Склифософского.

Нападение с холодным оружием — не новая тактика для террористов: первая атака на израильтян произошла в 1986 году в секторе Газа. А осенью 2015 года ножевые теракты выбились в лидеры в Израиле: в день могло происходить до пяти инцидентов.


— Ножевой терроризм долгое время кристаллизировался в Израиле, но последнее время такие атаки происходят и в Европе. Можно ли говорить, что он распространился на европейские государства?

— Сами по себе ножевые атаки не являются исключительно исламистским оружием. Такие инциденты были и в Китае, и в США. Там они не всегда имели идеологическую подоплеку. Но именно в руках исламистов нож превратился в идеологическое оружие.

Ключевым фактором их распространения нельзя назвать какие-то психические расстройства человека или простое подражательство. Я бы говорил здесь скорее о сознательной политике, которую ведет террористическая группировка «Исламское государство». Он провоцирует тех, кто симпатизирует их взглядам.

Прокатившаяся по многим странам Европы волна ножевых атак была вполне ожидаемым явлением. Не имея возможности добиться военных успехов, расширить территорию, ИГИЛ делает сознательную ставку на своего рода глобальную, экстерриториальную войну. Такие действия дают членам террористической организации возможность поддержать в глазах радикализированных читателей, зрителей и интернет-пользователей свой имидж героического и успешного движения, открывающего большие возможности.

— Можете нарисовать портрет человека, к которому обращается ИГИЛ со своими посланиями?

— В первую очередь, это молодежь, которая ищет смысл существования, оказавшись ситуации аномии, ощущая себя чужими. Эти молодые люди видят большое количество возможностей и высокий уровень жизни в стране, но они для них по некоторым причинам оказываются недоступны.

Например, 20 лет назад Европа охотно принимала трудовых мигрантов для работы на малопрестижных позициях, а сегодня пришло время автоматизированных систем, нужны высококвалифицированные кадры. Между тем, 80% мигрантов не имеют высокой квалификации или не могут ее подтвердить.

Если молодой человек родился и вырос в Европе, это не избавляет его от ощущения, что он остается чужаком. Такая молодежь не может идентифицировать себя даже со своими родителями, которые в глазах своих детей не достигли успеха или слишком легко идут на поводу у враждебных исламу людей.

Молодые люди радикализируются в ситуации утраты положительной самооценки, положительной идентичности. Ощущение несправедливости своего положения, неуспешная карьера, отсутствие крепких супружеских связей — все это подстегивает их к поиску какой-то группы, идеи, которые придали бы жизни новый смысл. И тогда все предыдущие неудачи, все трудности начинают казаться неслучайными, объясняются религиозным и культурным противостоянием.

Но главная интрига здесь — перерождение личности, обретение другого себя: более сильного, уверенного в себе, иногда даже более сексуального. И все это накладывается на жертвенность, героизацию мученичества.

Нельзя сказать, что у таких людей обязательно есть психические патологии. Это отличает современных исламистов с ножом в руках, например, от «унабомберов», светских террористов-одиночек, не принадлежащих к каким-либо идеологическим группам, среди которых было гораздо больше людей, страдающих психическими заболеваниями.

Фото: Reuters

Так что главная причина атак — мировоззрение. С ним связано множество психологических механизмов, направленных на оправдание насилия. Самый типичный из них — что все мы находимся на войне, что больше не существует мирных уголков, где можно было бы укрыться. И что убивая большое количество людей, человек на самом деле ведет борьбу с несправедливым миром. А если кругом война и мир несправедлив, то обесценивается и чужая жизнь, и своя собственная. Все превращается в оружие.

Идея, что цель оправдывает средства, характерна и для политического терроризма. Наши российские народовольцы и эсеры до революции транслировали примерно такие же концепции.

— А можно ли людей, совершающих ножевые атаки, называть террористами?

— Конечно, у этих людей может и не быть связей с вербовщиками. Такие атаки могут оказаться личной местью или быть спровоцированными, связанными с какими-то психическими проблемами. В этом вопросе сложно провести жесткую границу, потому что речь идет о пожаре, который подожгли сознательно. Поджигателям безразлично, кто становится топливом: глубоко убежденные или просто психически больные люди, взявшие в руки топор.

Но в целом, я думаю, это можно считать терактом в том случае, если обнаруживается какая-то идеологическая подоплека. Ведь главная цель таких действий — устрашение.

Людям свойственно переоценивать маловероятные риски, после того как они столкнулись с наглядными примерами их последствий, прочувствовали их на своем или чужом опыте.

Чем более наглядна ситуация, чем легче представить, что рядом человек с ножом, тем больше это травмирует общественное сознание, тем больше вероятность невротизации общества, возникновения у телезрителей посттравматического синдрома. Это то, чего и хотят добиться террористы.

Если рассмотреть эту ситуацию не как поступок одного человека, а связать такие инциденты в одну цепочку, то получится, что реализуется вполне рационально продуманная, спланированная акция, которая просто длится дольше, чем разовый теракт, осуществленная конкретной террористической ячейкой.

Террористы делают ставку на то, что им удастся спровоцировать людей, которых они не знают, у которых нет прямых контактов с вербовщиками, но которые разделяют их систему ценностей. Это можно проследить в истории исламистского терроризма достаточно глубоко. Главное отличие сегодняшней ситуации — в том, что человек, имеющий доступ к интернету, легко может радикализоваться без прямых контактов с представителями террористической организации. Человек может просто просматривать проведи какого-то идеологического лидера или читать, как действуют другие.

И в этом смысле это новый вид терактов.

— Раньше часто случались акции террористов-смертников, а сейчас все больше происходят ножевые атаки. Происходит трансформация образа террориста?

— Сейчас говорят, что это новый тип терроризма в связи с тем, что таких людей очень сложно выявить. Они действуют отдельно от какой-либо группы. Проблема заключается в том, что использование ножевых атак очень выгодно. Во-первых, нож — очень доступное оружие. Во-вторых, нож — часть молодежной культуры. Во многих странах есть феномен подростковой культуры ношения ножа. Даже если набрать в интернете запрос «ножевая атака», то первое, что мы получим, — информацию, как применять это оружие. Это не может не вызывать опасений в обществе. В-третьих, ножевые атаки позволяют нападающему сохранить свою жизнь, скрыться и воспроизводить эти теракты снова и снова. В этом основное отличие ножевого теракта от самоподрыва.

Помимо того, что это оружие очень распространенное и трудно контролируемое, есть еще важный психологический фактор: если мы начинаем подозревать в любом человеке, выглядящем иначе, возможную угрозу, то это приводит к еще большему росту ненависти и ксенофобии.

И мы получаем замкнутый круг: страх и ненависть по отношению к исламистам порождают еще больше потенциальных террористов. Поэтому ножевые атаки стали очень выгодны радикалам и широко используются.

— Ножевые атаки могут идти волнами: то их нет, а потом что-то провоцирует одну, и их частота увеличивается?

— Первая волна таких ножевых атак была связана с так называемой «третьей интифадой» и вполне конкретными политическими задачами. Если вспомнить историю с Палестиной, то последняя волна прокатилась по Израилю осенью 2015 года и пошла на спад к зиме. В общей сложности было совершено более 150 нападений.

В Израиле использовали радикальные меры: на улицы просто ввели войска. Благодаря максимальному силовому присутствию в местах массового скопления людей там добились определенных успехов. Понятно, что никто не застрахован от такого, поэтому гражданам рассказывали, как вести себя в ситуации нападения.

Но израильский опыт борьбы с ножевыми атаками нельзя скопировать полностью и перенести на европейскую почву, потому что в Израиле можно локализовать источники таких атак. Там можно более отчетливо отнести потенциального террориста к какой-то конкретной деревне, семье, где есть террористы, подающие пример. В случае с Европой все сложнее, потому что, как правило, у этих террористов нет тесных контактов с родственниками. Во-вторых, они глубже интегрированы в социальную структуру страны, не связаны с криминалом. Поэтому для Европы это вызов, на который пока очень сложно ответить.

Всем понятно, что с этим надо что-то делать. И если нельзя установить причину, то можно хотя бы снизить число жертв и оказывать упреждающее воздействие: например, определять намерения вышедшего на улицу человека по телодвижениям, невербальным признакам. Это возможно, хотя и требует больших вложений в разработку соответствующих программ. Но все это реально в рамках защиты людей в местах массовых скоплений.

Понятно, что в вопросе предупреждения ножевых атак нет универсальных работающих механизмов. Если в Израиле допустимо разрушать дома террористов, лишать их родственников гражданства, высылать их, использовать другие средства давления, то в Европе это намного сложнее.

Здесь важнее сдержать накал противостояния между двумя цивилизациями, культурами. Для этого нужно стремиться к диалогу, посредничеству, признанию различий, а не попытке их стушевать, как делалось раньше. Нужно более четко обозначать и публично отстаивать интересы каждой стороны: местных жителей и мигрантов.

В России ведь тоже многонациональное общество, поэтому нельзя исключать риск таких атак и у нас. Но в нашей стране, к счастью, есть глубокая традиция мирного сосуществования религий. Мы в большей степени объединены советским опытом, что дает нам определенную надежду. Хотя у нас есть и свои риски: сейчас из ИГИЛ возвращаются боевики, делаются попытки снова вооружить Северный Кавказ. Нападение на пост ДПС свидетельствует о том, что эта угроза реальна.

На месте нападения в Лондоне, 4 августа 2016 года. Фото: Jonathan Brady / Fa Bobo / PA / ТАСС

Силовые структуры пытаются с этим бороться, но по-прежнему остается риск радикализации общества из-за роста социального и культурного расслоения. И тогда на сцене могут снова появиться так называемые «этнические предприниматели», которые начнут разыгрывать национальную карту, наживая на этом символические и политические капиталы.

Благодаря общему советскому прошлому у нас нет такой жесткой границы между иммигрантами и местными жителями, а есть огромный опыт мирного сосуществования разных религий. Главное — возможность удержать позитивную самооценку представителей разных культур, сохранять возможность диалога, помогать вместе выработать позитивный образ будущего.

— Но если мы лучше защищены от ножевого терроризма благодаря советскому опыту, откуда тогда взялся, например, инцидент с Бобокуловой и отрезанной головой ребенка?

— В этом конкретном случае сработали скорее психиатрические причины, чем социальные. Вообще, взаимоотношения родителей и нанятых ими нянь — это отдельная тема. Няни из числа мигрантов оказываются нередко в бесправном положении, на них возлагают неоправданно высокие ожидания, не соответствующие их квалификации и личностным особенностям. Эта работа связана с постоянным стрессом, и неустойчивые люди могут стать жертвой провокаторов.

Из этого конкретного случая было бы опасно делать далеко идущие выводы о межэтнических отношениях в целом. К счастью, пока на этом не пытаются сделать политическую игру. Как только эту карту начнут сознательно разыгрывать, мы можем получить случаи гораздо более болезненные.

В целом, мне кажется, что решение не раздувать историю с Гюльчехрой Бобокуловой было правильным: даже если предположить, что этот случай был полноценным терактом и готовился заранее, то делалось этот как раз в расчете на то, чтобы в обществе росла ксенофобия. А ведь это и есть та самая спираль насилия, радикализации, в ловушку которой попадают сейчас многие.

Проблема с исламистским терроризмом в том, что когда начинаются крупные медийные кампании, где противопоставляются «мы» и «они», когда широко рассказывается о силовых, карательных методах, то это расширяет социальную базу радикалов. Растет количество людей, которые недовольны несправедливостью в отношении себя и своих близких и готовы за это мстить.

Сейчас инструментов информационного воздействия очень много. Терроризм можно считать в глобальном масштабе результатом развития информационного общества. Эти теракты совершаются именно для того, чтобы о них говорили.

— Можно ли побороть терроризм через работу с населением, через образовательные программы?

— Главное — это повышение уровня жизни, доступа к образованию, к карьерным возможностям. Необходима борьба с коррупцией. Это все очевидные вещи.

Настоящим рассадником терроризма оказываются послевоенные общества, прошедшие через серьезные конфликты и коллективные травмы, где люди пережили потерю близких, где была разрушена экономика. Терроризм становится ответом людей на ситуацию, когда невозможно что-либо изменить. Это один из видов реакции на ощущение беспомощности во все более сложном мире.

В чем механизм самооправдания террористов? Он кроется в так называемой несимметричной угрозе: свою жестокость они оправдывают численным и технологическим перевесом противостоящих сил. Человеку кажется, что он не может защитить свою культуру или этническую группу, поэтому он вынужденно идет на радикальные действия. В этом смысле нарастание в обществе чувства внутренней беспомощности, невозможности что-либо поменять в стране становится одним из факторов, которые приводят к росту числа потенциальных террористов.

Если обратиться к международному опыту преодоления такого рода проблем, то необходимы не только силовые меры, но и посредничество — как это было в Ирландии, где был организован структурированный, управляемый диалог между протестантами и католиками. Это были не только переговоры лидеров, но и публичные дискуссии, ток-шоу, передачи на телевидении, радио.

В нашей стране, к сожалению, пока еще очень сильна конфликтофобия, у нас не любят признаваться в наличии конфликта. Эта черта свойственна обществам с высоким избеганием неопределенности.

В итоге непризнание конфликта порождает замкнутый круг: не признавая его, мы ждем, пока межэтнический конфликт дорастет до какой-то вспышки, а пытаясь ее потушить, используется не посредничество, а силовые инструменты. В итоге мы получаем еще один болезненный опыт, который вынуждает нас молчать о конфликтах или избегать их.

Неразвитая культура диалога дает о себе знать не только в повседневной жизни, но и в речах и действиях лидеров общественных движений. До сих пор в России не все социальные проблемы открыто обсуждаются в медиа. В этом смысле мы остаемся культурой раздвоенного публичного пространства. Многие темы не выходят в ту плоскость, где свое мнение могут выразить все стороны.

Но есть надежда на изменение ситуации. Появляются всевозможные программы и инициативы по подготовке посредников. Например, по инициативе Общественной палаты России началось обучение госслужащих посредничеству в межэтнических конфликтах. Но по большому счету, такие курсы нужны в школах. Нам предстоит столкнуться с вызовами, на которые можно ответить только в том случае, если мы умеем договариваться друг с другом и верим, что наш мир наполнен смыслом и невраждебен нам.


ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Русский национализм в интернет-зеркале. Реакция на Бирюлево и новость о няне-убийце

util