5 Сентября 2016, 09:00

Создатель «Слампа»: «Система российских СМИ должна быть уничтожена полностью»

Создатели small media непрерывно экспериментируют с формой и содержанием. Появляются проекты, посвященные исторической памяти, насилию, панк-року и так далее, а в интернет переносятся, казалось бы, исключительно «бумажные формы». «Сламп» — попытка создать русскоязычный magazine of ideas — распространенный в англоязычном мире жанр журнала с эссеистикой и критикой. Сегодня «Сламп» замер, но аналогов у него среди российских small media пока нет.

Насколько удачным оказался проект, почему российские журналисты не хотят и не умеют рефлексировать о профессии и карьере выпускника журфака, Сергей Простаков поговорил с главным редактором «Слампа» Виктором Вилисовым.

— В некотором роде вы автор термина small media в России. Поясню для читателей этого интервью: летом 2015 года я со своим соавтором по проекту «Последние 30» Сергеем Карповым пытался объединить в подобие профсоюза небольшие медиа-проекты, которые мы тогда наблюдали в интернете. И обратившись к главному редактору «Слампа», мы впервые услышали термин small media. Когда вы обратили на них внимание?

— Будет честным сказать, что я не обращал на small media особенного внимания — ни когда был внутри этой практики, ни сейчас. Когда мы делали «Сламп», все равно была интенция делать «большое медиа»; самоназвание со словом small — хотя мы его избегали — присутствовало как бы в рамках процессуальности, временного. Заведомо ограничивать круг своей аудитории — это очень смелый жест, на который в сфере информации идут немногие. Даже если ты понимаешь, что эссе про феномен молчания, деконструкцию гендера и художника Кокошку нужны максимум сотне лучших людей России (которые, конечно, читают не тебя, а кого-то другого), ты все равно в процессе себя и других уверяешь, что стоит сделать усилие — и заимеешь свой «миллион читателей Нью-Йоркера». Пассионарность в малых медиа завязана на большую надежду, а это, к сожалению, не помогает адекватной оценке реальности.

— Все-таки как бы вы определили small media?

— Я бы никак не стал их определять, это определение ускользающее. Есть якобы феномен так называемых «новых медиа» — это вообще профанация, никаких новых медиа не существует. А в случае с малыми медиа речь все-таки идет о конкретных изданиях, которые мы можем назвать. Причем есть радикальная разница между пониманием этого термина в США и у нас: там под small media подразумеваются маленькие литературные журналы, которые, конечно, печатают не только прозу и поэзию, но еще и критику и общегуманитарные тексты, эссеистику. У нас же вообще с литературными журналами катастрофа, и только сумасшедшие вроде Катерины Морозовой с «Носорогом» берутся за это дело. Даже несмотря на то, что на Западе это определение более конкретизировано, могут возникать разночтения, критерии классификации расплывчаты.

У нас же вообще непонятно, о чем идет речь; small media — это, с обывательской точки зрения, медиа с маленькой аудиторией. И по размеру аудитории выстраивается иерархия, то есть small media — это что-то такое заведомо менее серьезное. А что ценнее — журнал «Носорог» или сайты холдинга Габрелянова? «Носорог» останется, что называется, в вечности, а Life забудут за день до его смерти.

Еще одна проблема заключается в чудовищной сжатости российского медиарынка, об этом на каждом углу и без меня говорят. В США при каждом университете есть свой литературник, и они все вместе объединяются в какой-то класс, тип медиа. Это легко сделать, когда у тебя перед глазами тысяча журналов. В России же каждый новый проект — это отдельный проект. Их слишком мало, чтобы подгонять под типологию.

— Феномен small media в России середины 2010-х сложился?

— Нет, не сложился, и, слава богу, он и не может сложиться.

Можно проводить параллели с миром искусства, например; сложился ли совриск? сложился ли постдраматический театр? сложилась ли новая академическая музыка? Здесь я рискую перемудрить по глупости, но мне думается, что это общие тенденции перехода к процессуальности от результативности, конечности, и они в полной мере характерны для малых медиа, которые, как известно, действуют совсем не в рамках экономической логики, а в логике, скорее, художественной целесообразности. То есть ты запускаешь «Последние 30» не для того, чтобы заработать денег, а для чего-то другого, и тем самым освобождаешь себя от целой кучи конвенций. Мне кажется разрушительным хотеть, чтобы что-то сложилось окончательно.

В последние лет тридцать в журналистике происходит процесс «мерцания жанров» — взаимопроникновения и слияния репортажей с очерками, статей с эссе и так далее. Вслед за жанрами размываются критерии средств информации вообще. И наиболее интенсивно этот процесс происходит в малых медиа — во-первых, потому что их делатели почти ничего не знают про эти критерии, а во-вторых, потому что они просто более свободны — и от опыта, и от экономической логики действий. С такой свободой — и производства, и интерпретации — ничего окончательного сложиться не может.

— На мой взгляд, вы стали известны благодаря «Слампу». Можно ли сказать, что вы прославились благодаря small media?

— Ну, Сергей...

— Кому small media в России вообще нужны?

 Строго говоря, никому.

Никому вообще ничего не нужно. И вместе с этим все нужно всем. Люди не знают, чего они хотят, пока им это не показать.

Я видел рост понимания и интереса к беллетризированной эссеистике среди довольно значительного круга людей за те два года, пока делал «Сламп». Мне вообще кажется, что если мы будем задавать к своей деятельности вопрос «кому это нужно?», мы дойдем до самодеструкции. Потому что прагматика медиа — вопрос очень скользкий. Даже если повторять на каждом углу вульгарную и лицемерную формулу «мы работаем только для читателя», даже если ты действительно работаешь на удовлетворение Другого, то ты так или иначе получаешь удовлетворение от удовлетворения его — или зарабатывания денег, — а значит, все равно работаешь для себя. Вот мне и кажется довольно комфортным не задумываться о других в этом смысле, а делать что-то для себя и собственного удовольствия, пусть и через удовольствие других.

— Расскажите про «Сламп» нашим читателям.

— Для биографов разве что стоит пояснить: я запустил этот журнал в июле 2014 года; команда была не только из разных городов — половина редакции была вообще украинской, была девочка из Белоруссии. Было бы преступлением против профессионализма называть нашу команду редакцией, но вместе с этим никакой проблемы такой географический разброс не представлял. Другое дело, что если бы мы собрались в одном месте и посмотрели бы друг другу в глаза, работа могла бы стать более эффективной, но это уже другое.

На заре работы журнала у меня были какие-то теоретические формулировки, которые я хотел реализовывать, но теперь они мне кажутся страшно глупыми, а потому и смысла упоминать их никакого нет. По большому счету, это был такой перенос на русское поле с большими поправками западного типа magazine of ideas. Мы пытались делать адекватные эссе и беллетризованные истории, мы очень внимательно относились к языку, чего почти нет в современных мейнстримных русских медиа. Мы вообще пытались быть внимательны к реальности — это единственный способ взять из нее что-то для себя и передать другим. Вот этой внимательности как методе, которую часто и неверно называют slow journalism (дословно «медленная журналистика» — Открытая Россия), — ее на российском медиаполе очень сильно не хватает.

Вообще я не сторонник позитивной интерпретации, может показаться немного глупо обозначать победой то, что конвенционально выглядит как поражение, но я все равно продолжаю полагать, что два года «Слампа» (которые, конечно, могут продолжиться) — это состоявшееся явление само по себе. Мне неинтересен результат — тем более какой результат может быть в медиа? Снять офис на «Красном Октябре», посадить людей на зарплаты и превратиться в спокойный сытый журнал для малахольных клерков типа «Афиши»?

Мне интересен процесс, и уж конечно, мне интересен процесс, не приведший к результату, который от него теоретически можно было ожидать. Я вижу, как мы поймали значительное количество людей на удочку хорошего языка и сложного разговора. Я вижу, как эти люди теперь скучают по «Слампу» и как их тошнит от потуг резонансных журналистов в крупных медиа писать «литературным языком». Это значит, что формируется потребность и она сформирована нами. А потребность рано или поздно будет удовлетворена.

— В какой форме, на ваш взгляд, это произойдет?

 Да наипростейшим образом это произойдет — появятся средства массовой информации, которые наконец будут отражать интересы этой значительной (если не по масштабу, то по значению) прослойки людей, которые хотят сложного разговора, изумительного и выразительного языка, хотят чтобы их шокировали, раздражали и делали им некомфортно, а не лизали жопу вот этим «Ура! Вы прошли тест „Медузы“ на десять из десяти, вы эталонный интеллектуал». На самом деле даже «эталонные интеллектуалы» из целевой аудитории этих сайтов с тестами в большинстве своем готовы к сложному разговору с источником информации, только кто им его покажет, где они его найдут? В листинге «Пять новых книг месяца»?

Вместе с этим, российская медиасреда абсолютно готова к появлению такого рода изданий. Традиция этого языка и этих текстов, в общем и целом, существует: в «Русском журнале», в журнале «Гефтер», в толстых литературных журналах типа «Октября», «Нового мира» и «Иностранной литературы». Они сами по себе нынче являют собой кошмар и ужас, но до сих пор только там можно найти адекватную художественную критику (про состояние критики можно и нужно отдельно поговорить), длинные сложнейшие эссе, литературизированные истории и все в таком духе.

В России есть авторы, которые умеют так писать. Другое дело, что нет издания с такой идеологией, которое вместе с этим не замыкалось бы заведомо в гетто. Ну, то есть кто вообще читает журнал «Гефтер»? Узкий круг людей. И это не потому, что там сложные тексты, а потому что они просто не умеют привлекательно упаковывать свои конфеты.

— Хорошо, но мне не до конца понятно, кто будет делать эти медиа? Одного Вилисова на всю Россию не хватит.

— Мне страшно лестно, но вряд ли я вообще буду иметь к этому отношение; чтобы делать издания, которые я смог бы любить, нужно быть не только феноменально умным человеком, но еще и визионером. Визионерства в российской медиатусовочке — на мизинчик. Они усвоили красивую формулу «журналистам говорить о журналистике пошло», чем отрезали для себя пространство серьезной авторефлексии и неповерхностных мыслей о профессии. Писателям говорить о литературе не пошло, театральным режиссерам, художникам и сценографам говорить о театре не пошло, врачам говорить о медицине не пошло, а журналистам о самих себе — пошло; ты посмотри, рыбоньки какие. Самое занятное, что с этой формулой во рту они только и делают, что говорят о себе. Другое дело, что уровень этих разговоров — это вот этот вопрос Синдеевой к Соколовой: а стоит ли заниматься журналистикой? Ну с таким уровнем бесед чего же вы удивляетесь, что у вас так все славно.

А кто это все будет делать — такая постановка вопроса похожа немножко на «если не Путин, то...» Я ни в коем случае не надеваю на тебя такой образ мыслей, но все-таки значительная часть русского фейсбука уверена, как мне кажется, что клевая журналистика — это вот они и есть, а значит, будущие Джобсы и, понимаешь, Ньютоны должны к ним примыкать и что-то такое рядом тут в фейсбуке писать, чтобы мы их заметили и указали пальцем.

Я с этим, в общем, согласен — с тем, что русский фейсбук (как бы условна эта формулировка ни была) — это и есть клевая журналистика. Ну то есть вряд ли кто-то станет спорить, что Юрий Сапрыкин интереснее Сергея Брилева, а все вот эти ваши модные сайты интереснее и выразительнее чем то, что делает ВГТРК. Но лучший русский журнал будет делать не Юрий Сапрыкин, и тот журнал, который он делал, — это не лучший русский журнал.

Я просто хочу сказать, что любая тусовка омерзительна по факту своего существования, и хотя я понимаю выпускника журфака, для которого успех — зафрендиться с Красильщиком, — для меня очевидно, что этот выпускник ничего значительного для интересных и сложных людей не сделает, он устроится в The Village и будет делать листинги и дайджесты событий на выходные. А значительное для интересных и сложных людей будет делать человек, которому в двадцать лет плевать и на Сапрыкина, и на Красильщика, для которого вообще не существует таких людей в поле реальности.

Есть небольшое пространство между «Территорией смыслов» и «Пикником Афиши», вот там лучшие люди России сейчас сидят и едят суп.

— «Афиша» все-таки создавала своего читателя и формировала окружающую среду, и драйва в нем хватало до самого конца бумажной версии. Журнала уже по большому счету нет — среда осталась. Вы говорите, что «Сламп» тоже нашел свою аудиторию. Не кажется ли вам, что вы ее растеряете из-за приостановки работы и все два года уйдут впустую?

— Я не знаю, какой там драйв был в «Афише», я в вузе подробно изучал доступный архив журнала и ничего, кроме ужаса, для себя не открыл. Но это моя проблема.

Нужно понимать, что у меня в действительности не так сильно пылает спина от модных демократических СМИ, как я об этом говорю. В чем источник моего раздражения, пусть и формального? В том, что я не представлен на медиарынке как читатель. И мои друзья тоже не представлены. Если бы я мог пойти в киоск и купить The New York Review of Books на русском языке, какое мне дело было бы до «Афиши» с «Медузой»? Я бы вообще никогда про них не вспоминал. Но у меня нет такой возможности.

И совершенно очевидно, что у меня вызывает определенную реакцию то, что на метафорический пьедестал возводится то, что, по всем объективным признакам, там находиться не должно. То есть когда Олег Владимирович Кашин сообщает, что «Афиша» — это, оказывается, единственный нестыдный печатный журнал России, то мне немножко хочется материться. Мне, например, кажется стыдным писать тексты «Как начать слушать академическую музыку». Я не хочу, чтобы мне такие тексты совали под нос, будто я умственно отсталый. Я и так ее слушаю, я знаю, кто такие Десятников, Курляндский, Невский, Раннев, Мартынов и чем они отличаются друг от друга. Мне, например, кажется стыдным писать тексты о современном театре для массовой аудитории модных веранд с интонацией «мы заходим в темный лес».

А два года работы «Слампа» не могут уйти впустую. Зачем нужно искусство, что после него остается? После него остаются люди, искусством измененные. Ровно так же и со «Слампом». Я же говорю, результат неинтересен, интересен процесс и опыт, через который ты в этом процессе проходишь. Причем опыт двойной — и для стороны производящей, и для потребляющей. Для меня это был опыт скандалов с авторами, научения их и себя письму, опыт трансформации. Для аудитории это был опыт потребления среднего качества текстов, которые отчаянно хотели быть лучше, но вместе с тем и опыт потребления определенной даже не идеологии, а совокупности идей. Мне вообще неинтересно думать про аудиторию и ее сохранение. Аудитория — это цифра, какое мне дело до цифр? Меня конкретные люди интересуют. Я вижу, как после заморозки «Слампа» эти люди, часть аудитории, продолжают вращаться вокруг меня, мне это очень приятно, они интересные и симпатичные. Может быть, именно они и будут сбрасывать тесты и гифки с корабля современности.

— А как вы относитесь к поиску новых форматов в медиа? Ну, например, когда гифками объясняются какие-нибудь сложные общественно-политические проблемы?

— Как можно вообще плохо относиться к поиску нового? Это по определению хорошо.

Другое дело, что в СМИ это сейчас идет, на мой взгляд, не в ту сторону. Медиаменеджеры и главреды с журналистами приняли случайное поветрие за серьезную тенденцию «на века», Галина Викторовна Тимченко же всерьез уверяла на какой-то конференции, что вот за гифками и тестами, оказывается, будущее.

Мне же думается, что вирус «новых медиа» и сокращения длины информационной единицы уже сходит на нет. И в самом вопросе — если досовокупляться до слов — есть страшная ошибка: гифки ведь ничего не объясняют в действительности. Это, в общем, можно — с любовью к интерпретации — повернуть в позитивную сторону: все эти модные новые форматы концептуально представляют собой такое движение свободной художественной воли, в инфотейнменте есть заряд необязательного креатива. Но это по форме; по содержанию же все, что я видел, представляет собой чудовищно нелепый кошмар, основанный на двух допущениях: а) читатель — дегенерат; б) читатель понимает, что он дегенерат, и безумно этим доволен. Читатель, конечно, дегенерат, и даже хуже, но я бы его в этом не поощрял.

— Недавно Илья Клишин задал вопрос: «Аналога какого западного медиа в России не хватает лично вам? Чур, The New Yorker не называть». Адресую этот вопрос вам.

— Абсолютно идиотический вопрос; было бы интересным точно выяснить, кто это произнес впервые, но экзальтированные русские медиадеятели ведь уже лет двадцать пять носятся с этим «русским нью-йоркером». И никто почему-то им не скажет, что «русский нью-йоркер» это как «русский армянин». Чтобы по бумажке был мультикультурализм и национальная специфика, а на лицо был беленький и не выделялся. Это очень понятное желание: занять нишу издания высокой культуры, и рыбку съесть, и птичку: чтобы был популярнейший журнал и писал не стыдное.

Но появление «русского нью-йоркера» невозможно принципиально, потому что картошка не растет во льдах Антарктиды. Нельзя заимствовать слово без его значения, а The New Yorker — журнал даже не американской, а нью-йоркской специфики, с совершенно особенным языком, совершенно особенным читателем, совершенно особенным всем. Нельзя сделать «аналог Нью-Йоркера», потому что он не вписывается в типологию и работает только как вещь в себе. А кроме всего этого, русские фейсбук-интеллектуалы почему-то не понимают, что из всех американских high-brow журналов The New Yorker — самый попсовый и самый компромиссный.

Вообще же нужно помнить, что — при всех оговорках — в России как минимум дважды был запущен этот самый фантомный «русский нью-йоркер»: первый раз был в 2005 году у Сергея Мостовщикова в очень хорошем журнале «Новый очевидец», который зачем-то визуально решили сделать полной копией «Нью-Йоркера», а потом, подмигивая, оправдываться, мол, мы смотрели на «Ниву». В этом журнале, правда, были несмешные карикатуристы и очень много денег, а это часто губительно, поэтому он даже полугода не прожил. Второй раз был в 2007 году, когда Дмитрий Ольшанский запустил «Русскую жизнь». Я до сих пор убеждён, что это лучший русский журнал за все время существования, как минимум, РФ. В СССР ничего подобного вообще не было. Правда, он был подпорчен излишней меланхоличностью интонации, излишним вниманием к Советскому Союзу и совсем уж запредельным пассеизмом при неоправданной нелюбви к современности и закрытости к окружающему миру за пределами России. И все-таки именно там воплотились ключевые принципы изданий, которых сегодня просто не существует на российском медиарынке. Тексты изящным языком о необязательном, рассмотрение глобального в контексте частностей и наоборот, внимание к реальности и её глубине, поливариантность рассмотрения любых проблем, — вообще тексты с больше чем одной мыслью внутри. Кто сегодня для русского фейсбука совесть нации? Колумнист. Я не про конкретных людей, а про тип: человек, который мощно (или как получится) гавкает в одну сторону на семь тысяч знаков. Попробуй он повернуть голову в две-три стороны, попробуй он шагнуть вперед-назад, позадавать вопросы к тому, что он сам пишет, — и все, фейсбук дружно отреагирует: «Эээ, а о чем текст-то?» Это губительное положение.

А к вопросу о переносе западных изданий на русскую почву — я же говорю, это или невозможно, или глупо. Нужно не копировать, а делать свое. Я последний человек в России, которого можно заподозрить в симпатии к «особому пути», но у нас действительно достаточно собственной культурной и общественной специфики, чтобы появлялись издания нехарактерного для остального мира типа. Толстые литературники — тому первый пример.

С другой стороны, есть куча изданий, у которых следует учиться делать интеллектуальные медиа: Harper’s, London Review of Books, New York Review of Books, The Paris Review, The Baffler, Lapham’s Quarterly, The New Republic и так далее. И нужно иметь в виду ещё одну проблему: даже если у нас появится свой LRB, его будет мало. У нас сейчас один вменяемый театральный журнал на всю страну — «Театр» Марины Давыдовой; один вменяемый журнал гуманитарной науки; два вменяемых философских журнала; ни одного вменяемого издания художественной критики. Сколько у нас в стране человек живет — полмиллиона?


— Сейчас журналистское сообщество, скажем так, критически настроенное, любит задаваться и не отвечать на вопрос «стоит ли в данных конкретных исторических условиях заниматься журналистикой?». У вас есть ответ на этот вопрос?

— Это странный вопрос, долженствующий, если на него отвечать, дать универсальный ответ для всех. Зачем вообще ставить такой вопрос? Я недавно смотрел беседу Соколовой и Синдеевой, так вот они там ровно этот же вопрос обмусоливали. Ну что значит — стоит ли заниматься журналистикой? Давайте вот я сейчас скажу «нет, не стоит», и все сразу же перестанут заниматься журналистикой. Мир станет чище, добрее, высвободится много денег на развитие постдраматического театра в России, люди перестанут читать грустные новости и станут слушать композитора Десятникова. Журналистика как индустрия обмена информацией — это часть объективной реальности, в которой мы сейчас живем, предложить не заниматься журналистикой — то же самое, что предложить изъять из использования столовые ложки и хлебать щи лаптем.

Формально это интересный вопрос для теоретизирования, но ответ на него превращается в ответ на вопрос «как именно нужно заниматься журналистикой?». Я вообще не очень люблю такого рода рассуждения о профессии, они все так или иначе сводятся к благодушным советам типа «делай лучшее, на что ты способен, как бы внешние условия ни препятствовали тебе». Я ровно этим и занят, спасибо за вашу борьбу.

— А прорыв региональной журналистики в России может состояться? Все-таки Россия крайне неописанная и необъясненная страна. «От земли» ответы на эти вопросы могут появиться?

— Конечно, нециничный народ придет и спасет вас, зажравшихся москвичей. Ни от какой земли никакие ответы не могут появиться, «в земле» если и заложена какая-то имманентная метафизика русской души, она может помочь разве что в спиритических сеансах вызова и материализации духа Джугашвили.

Журналистика в регионах сегодня представляет собой унизительнейшую картину профессионального и личностного распада: ею занимаются люди, не понимающие, что они делают, зачем они это делают и почему вообще нужно что-то понимать, а не бежать на встречу с пресс-службой губернатора. Я не считаю, что нужно этих людей в чем-то обвинять, у них большей частью благие намерения, вряд ли они виноваты в том, что после работы ложатся спать, а не читают «Разговоры с Кейджем».

Недавно я записывал монологи дальневосточных журналистов для DV.land: они все понимают положение, в котором находятся, — касательно зависимости от властей местного уровня, от собственного уровня развития и уровня индустрии вообще. Я должен сказать, что перед масштабностью проблем региональной журналистики у меня буквально кружится голова и глаза разрываются в ужасе: совершенно непонятно, с какой стороны подходить и за это браться и кто это должен делать. Нужно понимать, что журналистика в регионах вообще не выполняет свои функции. То есть у СМИ как у одного из крупнейших социальных институтов есть целый ряд функций, которые они должны выполнять: социализация, информирование, трансляция ценностей, критика и контроль, мобилизация, образование и тому подобное — ничего из этого не выполняется, СМИ в регионах существуют ни для кого и низачем.

Ровно поэтому я уверен, что вся система российских СМИ должна быть уничтожена полностью — от «КП» и газеты «Зейские зори» до почти любимых мной «Дождя» и «Медузы», — потому что они все при благости намерений бессознательно наследуют тем гнилым принципам устройства медиа в России, которые сложились за последние двадцать лет. Я не знаю, как она будет уничтожена, но если бы знал, то ради такого даже сел бы в тюрьму.

— Ладно, а что-то вам в российской журналистике и шире — в интеллектуальном гуманитарном, скажем так, пишущем сообществе нравится? Вы за кем-нибудь следите?

— Моя великолепная подруга Катерина Колпинец однажды сказала мне, что в России есть пять человек, которые интересно пишут и за которыми она следит; я не знаю, кто остальные четыре, но она включила в эту пятерку и меня. Я пытался выяснить, насколько это не всерьез, и понял, что всерьез. Такой радикализм мне не свойственен, для меня очевидно, что в России куча авторов, которые прекрасно говорят и пишут и постоянно насыщают нашу гнилую реальность адекватной словесностью. Для меня также очевидно, что эти люди находятся не в пространстве любимых русским фейсбуком сайтов, журналов, каналов и газет, а в разных других местах. И это к вопросу о тех медиа, которых нам недостает: задача для будущего «русского TNYRoB» — собрать всех этих прекрасных людей в одном месте. Кто сегодня для русского фейсбука лучший пишущий на русском «публицист»? Очевидно, человек, который совсем-совсем не подходит для этого места. При всем том, что я люблю этого человека, и он сам по себе очень хороший, и он действительно очень хорошо пишет, но просто по таланту и харизме не подходит для той должности, на которую его назначил фейсбук. Мне не кажется это здоровым.

Я на каждом углу довольно давно повторяю не мою инфантильную мысль о том, что Россию после или после-после сегодняшнего режима ожидает культурный ренессанс. Этому есть ряд аргументов, но вообще-то в это просто приятно верить, хоть какое-то утешение. Если это случится, мы увидим всех этих людей из пространства между «Селигером» и фестивалем Outline. На самом деле это совсем не гомогенное пространство, и этих пространств множество. И именно там сейчас происходит настоящая жизнь, и там сидят эти прекрасные безумные люди, которые решению тестов предпочитают эссе Зонтаг и Озик и которые через несколько лет будут делать новую Россию. Я этих людей заранее очень люблю.

util