20 September 2016, 09:00

Forbes: «Остаются ли у G20 шансы после Ханчжоу?»

Журналисты на саммите в Ханчжоу.

«Группа двадцати», созданная на волне глобализации, переживает кризис в ситуации, сложившейся после Brexit и выдвижения Трампа в президенты, рассказывает обозреватель Forbes Даглас Баллох


Последний саммит «двадцатки» в китайском городе Ханчжоу должен был бы стать поводом для серьезных размышлений, но прошла уже неделя, а в прессе трудно найти хоть какое-то упоминание об этом. Были какие-то рассуждения о том, что Китай не достиг того, чего хотел, какие-то резкие комментарии по поводу британской политики затворничества после решения о выходе из Евросоюза и вымученное коммюнике по итогам саммита, которое заслуживает только беглого просмотра.

Легко забыть о том, насколько необычны исторически встречи такого типа, и о том, насколько рутинными они стали в последнее время. К примеру, ни от чьего внимания не могло ускользнуть, что некоторые страны, представленные в Ханчжоу, находятся в состоянии «прокси-войны» друг с другом. Но при этом их лидеры как ни в чем не бывало садятся рядом за стол переговоров, чтобы обсуждать вечные вопросы институциональной эволюции и экономического сотрудничества, набирая в этой странной игре какие-то политические очки, и все это при соблюдении всех правил публичной дипломатии. Но чего хотел Китай от саммита в Ханчжоу? И, собственно, для чего существует G20?



Что такое G20?

Двадцатка сама по себе — отчасти случайно появившаяся конструкция. В конечном счете это производная «Группы семи» — организации богатых государств с индустриализированной экономикой, впервые собравшейся в 1975 году, после распада Бреттон-Вудской системы (система договоренностей, устанавливавшая фиксированную цену золота и обменные курсы валют, стабильность которых обязывались поддерживать центральные банки стран-участниц; действовала с 1944 по 1973 год, после чего начался переход к свободной конвертации валют. — Открытая Россия) как форум, на котором можно сравнить взгляды на меняющийся мир с его шоками на нефтяном рынке и дисбалансом в торговле.

Последовавшая за первой встречей G7 экономическая координация помогла сохранению стратегического единства Запада перед лицом идеологического вызова со стороны деградирующего Советского Союза. В 1980-е годы G7 становилась все более важным форматом; она представляла «первый мир» (по той схеме, которая дала нам понятие «третьего мира») и была фундаментальным институтом глобального экономического порядка, складывавшегося после окончания Холодной войны.

В 2007 году «семерка» превратилась в «восьмерку», приняв в себя Россию, но теперь вернулась к своему привычному составу из-за того, что дипломатично можно назвать «недостаточным сотрудничеством» по поводу Крыма и принципов международного порядка. Однако все та же идея расширения состава участников, чтобы создать более представительный международный экономический форум, в результате привела к появлению G20 (после некоторых размышлений насчет G22 и G33): она стала реальностью в 2008 году, когда мир переживал крушение Lehman Brothers (один из крупнейших американских инвестиционных банков, банкротство которого стало отправной точкой острой фазы мирового финансового кризиса. — Открытая Россия).



Для чего существует G20?

Хотя ежегодные саммиты G20 и поддерживают видимость некой общей цели, никуда не деться от того факта, что существенного согласия на этом форуме достичь куда сложнее, чем между членами G7. Это в некотором роде подчеркивает назначение G20 — форума, где основные силы, продвигающие глобальное экономическое развитие, выступают на равных, хотя интересы внутри «двадцатки» значительно более разнонаправленны, чем внутри «семерки». Понятно, что Россия остается членом G20 наряду с другими странами БРИКС, тремя из группы МИНТ (группа включает Мексику, Индонезию, Нигерию и Турцию; все, кроме Нигерии, входят в G20. — Открытая Россия), Саудовской Аравией, Аргентиной, Австралией и Южной Кореей. Если вчитаться в коммюнике по итогам саммитов G20 за последние несколько лет, можно заметить, как разногласия в мировой экономике, а следовательно, и внутри «двадцатки», становятся сильнее, чем это могло бы показаться на основании групповых фотографий участников форума. В 2013 году, когда саммит проходил в Санкт-Петербурге, председательское кресло заняла Россия и выработала документ на 27 страницах со 114 отдельными пунктами по любому вопросу, какой только можно себе представить, — от «Высококачественных рабочих мест» до «Ухода от налогов» и «Антикоррупционных мер». В противоположность россиянам, австралийцы в 2014 году создали лаконичный трехстраничный документ из 27 кратких пунктов, где очертили общие устремления. Как мы помним, в период между появлением этих двух документов российские войска оккупировали Крым.

В 2015 году в Анталии повторили многие более ранние договоренности, при этом указывая на необходимость их реализации, но ни слова не сказали о том, что этой реализации мешает. Этой же линии придерживаются и составители коммюнике в Ханчжоу, опубликованного на позапрошлой неделе; там говорится о «меньшем, чем хотелось бы, росте»; доцент международных отношений из австралийского Bond University Кейтлин Берн называет это «все более сложным и техническим языком официальных лиц G20».

Это вполне понятный принцип академических исследований (и, я думаю, дипломатии тоже): сложная малопонятная терминология скрывает недостаток смысла. Короче говоря, за многословием прячется пустота. В целом можно сказать, что итоговый документ саммита в Ханчжоу указывает на очень немногие приоритеты G20 и содержит очень мало конкретных идей по их обеспечению. Иногда говорят, что Китай достиг некоторых из своих целей уже тем, что провел эту встречу и использовал ее для демонстрации своих перспектив развития и институциональных инноваций; но это мелочи, если не удается поддерживать глобальный рост.

Лидеры стран «двадцатки» на саммите в Ханчжоу.

Для чего существует G20 на самом деле?

Разумеется, помимо фасада у любого института есть какой-то глубинный смысл. К примеру, G7 — не просто организация сотрудничества сильных развитых стран, она до определенной степени отражает их силу. Эта организация была эффективной именно потому, что ее члены обладали значительным и даже решающим влиянием на мировую экономику. Но по-настоящему это проявилось только тогда, когда единство Запада оказалось под угрозой, после того как США отключили Бреттон-Вудскую систему.

При всех многочисленных заявлениях по поводу G20, предпосылка ее создания — факт глобализации, но, по иронии судьбы, «двадцатка» появилась как раз тогда, когда глобализация столкнулась со своим величайшим кризисом, — после коллапса Lehman Brothers в сентябре 2008 года. На следующий год состоялся саммит G20 под председательством британского премьера Гордона Брауна, где удалось достичь общего консенсуса в отношении совместного стимулирования экономики, что, в свою очередь, восстановило стабильность мировых рынков.

Это было высшим достижением G20 и определило ее центральную задачу — поддерживать глобальный рост, чтобы предотвратить отступление от глобализации. В этом отношении G20 — не просто институт международного порядка, но и антикризисный комитет, задача которого — не дать усомниться в перспективах глобализации. С тех пор на каждом саммите «двадцатки» вопросы сотрудничества по поводу устойчивости, изменений климата и борьбы с коррупцией отходят на второй план по сравнению с главным — вопросом глобального роста. К несчастью, каждая из этих встреч оказывалась еще одной упущенной возможностью отпраздновать окончание кризиса, и требовалось все большее стимулирование в той или иной форме.

Ключевым вкладом саммита в Ханчжоу в этот бесконечный призыв к стимулированию оказалась дискуссия о переходе от монетарных стимулов к фискальным, чтобы поддерживать глобальный рост. Но чтобы подчеркнуть, какие серьезные ошибки были сделаны на этом пути, стоит вспомнить, что через шесть месяцев после лондонского саммита 2009 года на следующем саммите в Питтсбурге центральной темой была координация процесса отказа от стимулирования экономики (притом что оно было названо «очень эффективным»). Через семь лет стимулирование продолжается, а все разговоры — только о его усилении.



И что теперь?

Меньше чем через неделю после завершения саммита в Ханчжоу глобальные фондовые рынки пережили очередное резкое падение; теперь такие падения стали уже периодическими. Объясняют это по-разному, но один важный угрожающий фактор — опасения, что Федеральная резервная система США наконец-то поднимет, как давно уже обещала, ключевую ставку. Разумеется, ZeroHedge и Reuters говорят о «растущей обеспокоенности тем, что послекризисные обязательства центробанков во всем мире поддерживать крайне низкие процентные ставки и программы приобретения активов могут пойти на спад». Это шаг в направлении, прямо противоположном призывам G20 к дальнейшему фискальному стимулированию на фоне аккоммодационной монетарной политики.

При этом отсутствие существенного согласия в Ханчжоу — не только само по себе проблема, это еще и признак того, что G20, возможно, не справляется со своей центральной задачей. Судьба «двадцатки» связана с высшей точкой глобализации, а факт выхода Великобритании из Евросоюза и вероятность победы Трампа на президентских выборах ставят под сомнение глубинные либеральные представления о глобализации. Если этот тренд усилится, то G20 останется лишь надеяться на то, что нерешительность, вызванная сильным конфликтом интересов, будет институционализирована, что оставит «двадцатку» на пути стимулирования, ведущем в никуда.

На открытии саммита в Ханчжоу Си Цзиньпин предупредил, что «двадцатка» не должна превращаться в «место для обсуждения узких тем»; он вряд ли сделал бы такое заявление, если бы все не вело именно к такой возможности.


Оригинал статьи: Даглас Баллох, «Остаются ли у Большой двадцатки шансы после Ханчжоу?», Forbes, 18 сентября

util