6 Октября 2016, 09:12

За что судили «рассерженных горожан» в XVII веке. Отрывок из книги Нэнси Коллманн

Американский историк Нэнси Коллманн рассказывает о российских правовых традициях допетровского времени

Исследование профессора истории Стэнфордского университета Нэнси Коллманн — одна из важнейшей книг последнего времени для понимания того, как формировалась российская правовая культура. Историк утверждает, что в уголовном законодательстве России раннего Нового времени было гораздо больше европейского, чем ордынского. Фокус книги — широкий сравнительный анализ уголовного правоприменения в XVII — начале XVIII веков. Суды над русскими боярами и мещанами сравниваются с аналогичными европейскими процессами герцогов и бюргеров. Автор приходит к выводу, что по уровню насилия в наказаниях российские судьи мало отличались от своих европейских коллег. Но в России уголовное право было поставлено в прямую зависимость от строящейся континентальной империи. Благодаря постоянному расширению границ смертная казнь постепенно заменялась внутренней ссылкой — наказание, которого просто не могло появиться в «тесной» Европе.



Открытая Россия с разрешения издательства «Новое литературное обозрение» публикует отрывок из книги Нэнси Коллманн «Преступление и наказание в России раннего Нового времени».

Во второй половине XVII века в Москве и других городах произошел всплеск насилия, спровоцированный злоупотреблениями чиновников и разорительными налогами. Однако беспорядки разворачивались в русле принятой в Московском царстве идеологии легитимизма. Добродетельные подданные должны были указывать царю на творимую в его стране несправедливость, а от царя, в свою очередь, ожидали, что он, как праведный владыка, защитит своих людей от угнетения. Культура и практика обращений с жалобами была так прочно легитимизирована, что это дало В. Кивельсон основание написать: люди имели законное право обращаться к власти со все усиливающейся прогрессией протеста — «совет, прошение, возмущение, бунт». Б. Дэвис подчеркивает, что жители Московского государства, даже доведенные до крайностей бунта и убийств, мобилизовывали эту идеологию, чтобы предстать в источниках как «вся община» («весь город», «весь мир»), а не восставшие индивиды. Обращаясь напрямую к царю, они били челом с должной скромностью и почтением, вынуждая государство дать им ответ. В ответе государства проявляется амбивалентность «законности» в такие моменты: власть считала себя вправе наказывать бунтовщиков, объявляя их изменниками, но при этом имплицитно признавала, что мятеж имел моральное оправдание, осуществляя наказание в ограниченном объеме; восстановить стабильность было важнее, чем наказать всех причастных.

В 1648 году в Москве и ряде других городов произошли бунты из-за чрезмерных податей, в особенности налога на соль, и из-за злоупотреблений клики боярина Б.И. Морозова. В Москве волнения разразились 1–2 июня, их спровоцировал отказ царя принять челобитные об этих нарушениях. К беспорядкам присоединились даже некоторые стрельцы и дети боярские, раздраженные невыплатой жалованья и притеснениями начальников. 12 дней толпа предавалась погромам в Кремле и в городе, требуя голов виновных чиновников и грабя дома скомпрометированных думных чинов, бюрократов и богатых купцов. 2 июня, «прискакав и прибежав с неистовством», восставшие ворвались в дом Назария Чистого, гостя и думного дьяка, ненавистного из-за введенного по его инициативе соляного налога; его забили до смерти, а нагое тело бросили на мусорную кучу, где оно лежало два дня, пока слуги не решились забрать его. 3 июня начался пожар, в котором выгорело полгорода, погибло множество людей и имущества. Волна насилия улеглась только после того, как жаждавшая крови коррумпированных чиновников — Плещеева, Траханиотова и Морозова — толпа была удовлетворена, о чем речь пойдет в следующей главе.

Уголовное преследование восставших 1648 года было в общем спущено на тормозах. В. Кивельсон замечает: «Само государство, в удивительном признании собственной несправедливости и обоснованности действий бунтовщиков, обошлось практически без возмездия мятежникам». Шведский резидент Поммеренинг упоминал об «обещании его царского величества» не наказывать восставших, названном С.В. Бахрушиным «амнистией». Москва уж точно не была покрыта виселицами с оставленными на них трупами. По сообщению Поммеренинга, 35 человек были высечены, а «несколько сот» стрельцов сосланы по сфабрикованным обвинениям в продаже водки, табака и участии в азартных играх, чтобы не вызвать возмущения в городе упоминанием бунтов. Государство также наградило деньгами, землей и крестьянами детей боярских и стрельцов, оставшихся ему верными. Власть была в большей степени заинтересована в водворении спокойствия, чем в максимальном наказании всех причастных.

После того как непосредственная опасность миновала, стали наказывать для предотвращения дальнейших волнений. В январе 1649 года, например, было проведено два разбирательства о чрезмерно вольных разговорах. Кабальный слуга боярина Н.И. Романова Савва Корепин был уличен в том, что в разговорах с 8 по 18 января предсказывал новые восстания. Уже 19-го его вместе с многочисленными свидетелями допросили и поставили «с очей на очи»; 19 и 20 января Корепина в два захода пытали, первый раз он получил 33 удара кнутом, второй — 16, оба раза с огнем. После второй пытки Корепин так ослабел, что понадобилось вызвать ему духовника. 29 января бояре приговорили его к смерти, и в тот же день он был обезглавлен. Второй человек, замешанный в недозволенных разговорах, был приговорен к ссылке и урезанию языка, что было также произведено 29 января; сопровождалось ли это какой-то выразительной церемонией, источники не сообщают. Таким образом, по следам московского бунта были применены различные наказания от смертной казни до сечения кнутом и членовредительства, но не было массовых казней. Государственная судебная система де-факто признала моральную экономику низов, проявив умеренность в наказаниях, но и толпа, по-видимому, также понимала, что неизбежно воспоследует какое-то наказание, но вместе с ним — и удовлетворение некоторых требований.

Соляной бунт. Художник: Эрнест Лисснер

Всплески насилия, вызванные теми же причинами, что и в Москве, произошли в 1648 году еще в нескольких городах; известия о московских событиях тоже часто стимулировали восстания. В этих случаях ответ государства также отличался умеренностью. Первым возмутился Козлов на южном пограничье. Служилые люди по меньшей мере дважды в 1647 году били челом на прославившегося злоупотреблениями воеводу Романа Боборыкина, но удовлетворены эти петиции были лишь в минимальной степени; в итоге целые группы козловских детей боярских в мае и июне 1648 года двинулись в Москву, чтобы лично подать челобитную на Боборыкина. Делегация козловцев, прибывшая 1 июня, стала свидетелем соляного бунта. Вернувшись 11 июня, своими рассказами они вызвали немедленное восстание и выгнали воеводу и его сторонников из города. Мятежники освободили заключенных из тюрьмы, разграбили лавки и дома богачей, однако убийств они не совершали. Волнения перекинулись в деревни, где было зафиксировано одно убийство, и продолжались до конца июля, когда из Москвы пришли стрельцы вместе с воеводой и сыщиком Е.И. Бутурлиным. Они усмирили восставших, в основном местных казаков, и Бутурлин начал расследование. Арестовали 84 человека, но телесному наказанию из них подверглись лишь немногие: одного стрельца били батогами, боярского холопа — кнутом, десятерых стрельцов, замешанных в убийстве, — били кнутом вместо казни. Трех зачинщиков, которые вызвали бунт рассказами о московском восстании, повесили. Ответив такими суровыми, но не чрезмерными наказаниями, власть предотвратила новый виток мятежа во взрывоопасных условиях пограничья; бунтовщиков могло ожидать и гораздо более жестокое наказание.

Восстание 1648 года в Курске также было спровоцировано экономическими притеснениями, отвергнутыми властью петициями и известиями о московских событиях. Весной 1648 года московский сыщик Константин Теглев приехал туда для поиска крестьян и служилых людей, покинувших своих господ или свою службу, дав на себя кабальные записи. Теглев действовал по силе нового закона, запрещавшего такой переход. Делегация от местного монастыря, где собралось много таких закладчиков, отправилась в Москву с челобитьем на сыщика; когда в июле она вернулась с новостями о московском восстании, крестьяне, посадские и служилые люди (стрельцы и казаки) собрались к съезжей избе, требуя выдать им Теглева. Продержав ее в осаде четыре часа, 5 июля толпа пошла на приступ и, схватив, убила Теглева и еще одного чиновника. Воевода с остальными чиновниками бежал в соборную церковь за убежищем, а волнения в городе продолжались еще два дня. 7 июня воеводе удалось вновь взять город под свой контроль.

И снова, столкнувшись с убийствами и беспорядками, государство ответило строгим расследованием, судебным разбирательством и суровым, но ограниченным по масштабу наказанием. В августе приехавший для сыска В.В. Бутурлин допросил 1055 человек, применив пытки с огнем, заключение в тюрьму и очные ставки. Пятеро зачинщиков — четыре крестьянина и один стрелец — были повешены у дорог, ведущих из города, в назидание остальным. 43 человека, в том числе две женщины, были биты кнутом и отправлены в ссылку. Множество людей было отдано на поруки; одного священника и монахиню доставили в столицу для дальнейшего разбирательства и затем сослали по монастырям. Большинство горожан, примкнувших к бунту, избежали наказания. Подобной реакцией власть молчаливо признавала справедливость претензий населения, несмотря даже на то, что, как и в других городах, эскалация насилия привела к убийствам. Восстание в Устюге Великом развивалось по сходному с курским сценарию. Уже зрело возмущение тяжким налоговым гнетом, когда приезд из Москвы сборщика податей Анисима Михайлова весной 1648 года довел город до точки кипения. Рассказы прибывшего 8 июля купца о восстании в Москве мобилизовали недовольных, и 9 июля вспыхнуло возмущение, направленное против Михайлова, воеводы и его приказных, включая подьячих, против которых в прошлые годы уже инициировались дела о коррупции. Как и в других городах, толпа прокатилась по улицам в поисках своих обидчиков. Михайлов был схвачен и убит на своем дворе, а его тело брошено в реку; двое подьячих спаслись из города бегством. Впоследствии один из них поведал, что, услышав, как колокольни одна за одной начинают бить набат, догадался, что толпа движется в направлении его дома. Он бежал за реку и несколько дней скрывался в лесу.

В ходе розыска, начатого в сентябре 1648 года, расспросу подверглось 4817 человек из 31 волости и стана. Более 100 человек пытали, столь сурово, что пятеро умерли в тюрьме. Из уличенных предводителей бунта четверо были казнены в декабре 1648 года, как и в Курске, в максимально публичных и имеющих символическое значение местах. Одного повесили у слияния Сухоны и Юга, другого на берегу Сухоны, третьего — у главной дороги, ведущей в город. Четвертого повесили у места, где толпа бросила тело Анисима Михайлова в реку. Еще 12 человек были приговорены к смерти, приведены к виселице, где им объявили помилование и замену казни ссылкой. В общей сложности наказанию и ссылке за участие в волнениях подверглось более пятидесяти семей горожан и тридцати стрельцов. Опять мы видим, что санкции были суровыми, но распространялись лишь на малую часть бунтовщиков, а казнили совсем немногих. Обозревая эти и другие волнения в провинциальных городах в 1648 году, Д.А. Ляпин отмечает и другие жесты примирения со стороны государства, как созыв Земского собора и указания воеводам в 1649 и 1651 годах управлять по закону, не угнетать население и не совершать в его отношении злоупотреблений.

Н.Н. Покровский подобным же образом назвал примирительным ответ государства на волнения 1648 года в Томске. Развитие событий там шло по уже знакомому сценарию: взбунтовавшиеся жители составили челобитную от всего населения города на притеснявшего их воеводу, было проведено расследование, наказали лишь немногих.

Медный бунт. Художник: Эрнест Лисснер

Покровский объясняет подобную реакцию Москвы тремя причинами: боязнью новых восстаний, умелым применением общиной обыкновения обращаться к власти с челобитными и признанием государством права на такие петиции. Другим примером сдержанности государства в наказании восставших были события 1650 года в Новгороде и Пскове, где население начало протестовать против резкого роста цен на хлеб в связи с выплатой «сумм за перебежчиков» как части мирного урегулирования со Швецией. Оба города даже в середине XVII века еще сохраняли некоторую автономию, в рамках которой с воеводами сосуществовали выборные должности земских старост. В Пскове недовольство вырвалось на поверхность в феврале 1650 года и вылилось в фактический переход власти от воеводы к старостам. Город выдержал трехмесячную осаду (июнь — август) царскими войсками. В Новгороде восстание началось в середине марта; дом воеводы был захвачен, а дворы богатой верхушки — разграблены. В обоих городах пострадало значительное количество имущества, но убийств было мало. В июле псковские старосты судили как изменников 10 детей боярских и казнили их по обвинению в контактах с осаждавшими.

В Новгороде восстание было быстро подавлено уже в апреле, возможно, потому что там оно не нашло такой широкой поддержки у населения, как в Пскове. Большая часть новгородских восставших была отпущена на поруки. Но замирить Псков правительственным силам удалось, лишь прибегнув к серьезным уступкам. Делегация во главе с коломенским епископом Рафаилом, отправленная в Псков в июле, обещала амнистию в обмен на выдачу главарей восстания. Получив в этом отказ, государство в августе предложило уже полную амнистию без выдачи предводителей. 24 августа, после долгих переговоров с епископом Рафаилом, большинство псковичей целовало крест царю, и восставшие выпустили содержавшихся в заключении воеводу и детей боярских. Невзирая на обещанную амнистию, осенью Москва уже проводила расследование, арестовав главных зачинщиков и отправив их на суд в Новгород. В итоге несколько заводчиков было повешено, несколько подверглось ссылке, но массовых преследований не произошло.

Таким образом, в 1648–1650 годах в этих многочисленных восстаниях правительство встретило волну насилия, которое не подрывало основу государственной власти. При всей жестокости бунтовщики в городах последовательно действовали в рамках риторики легитимности: они смиренно обращались к царю, чтобы он защитил их от обид, и рассчитывали на его покровительство. Действуя в рамках заданной роли, царское правительство в ответ посылало следователей, которые проводили обширные расспросы и осуществляли скорое, но умеренное наказание, в котором его право на применение насилия уравновешивалось уважением к представлениям подданных о правосудии. Бунтующие города умиротворялись, восстанавливалась стабильность, а применение силы сочеталось с готовностью идти на компромисс.


Коллманн, Н.Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени — М.: Новое литературное обозрение, 2016.

util