26 Октября 2016, 11:00

The New York Times: кто прав в отношении Путина — Хиллари Клинтон или Дональд Трамп?

Президент России Владимир Путин во время встречи государственного секретаря США Хиллари Клинтон на саммите АТЭС во Владивостоке, 2012 год. Фото: Pool New / Reuters

Политологи Мэтью Рожански и Кэтрин Стоунер спорят в The New York Times о том, как США должны строить отношения с путинской Россией и чей подход более правилен — Хиллари Клинтон или Дональда Трампа


Один из сюрпризов избирательной кампании 2016 года — республиканский кандидат, заявляющий, что США нужно занять более примирительную позицию по отношению к автократическому президенту России Владимиру Путину. Тем временем кандидат от Демократической партии выбирает жесткую риторику.

Россия сделала возможной кровавую бойню в Сирии, оккупирует часть Украины и угрожает военными действиями в балтийском регионе. Но не имеет ли смысла для США попытаться установить с Россией более тесные отношения?


Кэтрин Стоунер: США пытались работать с Путиным. Это не получилось

Кэтрин Стоунер — старший научный сотрудник Института международных исследований Фримена-Спольи, руководитель программы исследований внешней политики в Стэнфордском университете, автор книги «Сопротивление государству, реформы и экономия в постсоветской России»

Дональд Трамп, оправдывая свое странное восхищение Владимиром Путиным, заявил (так, как будто это его собственная идея): «Разве не прекрасно будет, если мы на самом деле поладим, например, с Россией?» Что же, это и в самом деле было бы прекрасно и для США, и для России,  и такое случалось много раз за последние тридцать лет.

США и СССР при Михаиле Горбачеве подписали самые радикальные в истории соглашения о сокращении вооружений. При первом президенте России Борисе Ельцине его страна при поддержке Америки вошла в G8, она участвовала в миротворческой операции в Косово, а США предоставляли России экономическую помощь. Когда к власти пришел преемник Ельцина Владимир Путин, отношения между Россией и США оставались относительно близкими, несмотря на трения по поводу расширения НАТО и вторжения в Ирак.

Путин был первым из зарубежных лидеров, кто выразил соболезнование президенту Джорджу Бушу-младшему после терактов 11 сентября 2001 года; тогда он поклялся помогать США в их войне против терроризма. При преемнике (и впоследствии предшественнике) Путина Дмитрии Медведеве, когда Хиллари Клинтон была госсекретарем, произошла «перезагрузка» отношений, которая привела к договору СНВ-III, дальнейшему сокращению ядерных вооружений и созданию Северной системы распределения, с помощью которой было организовано снабжение американских войск в Афганистане через территорию России. США поддержали вступление России в ВТО.

Но когда в 2012 году Путин вернулся на президентский пост, сотрудничество в США прекратилось. И не США объявили, что игра окончена, а друг Дональда Трампа. Как показывает долгая история совместной работы, нет никаких фундаментальных причин, по которым Россия и США не могли бы поладить. Они делали это больше 30 лет. Но в 2013 году Путин предоставил убежище бывшему сотруднику американских спецслужб Эдварду Сноудену, в том же году неожиданно потребовал, чтобы Агентство США по международному развитию (USAID) свернуло свою деятельность в России, тогда же начались недружественные акции против американского посла и других дипломатов. Наконец, захват украинского Крыма и поддержка тлеющего конфликта на востоке Украины привели к прекращению сотрудничества. Следующий президент США унаследует не проблему России, а проблему Путина, и это делает позицию Трампа не только странной, но и опасной.


Мэтью Рожански: дипломатическая изоляция России контпродуктивна

Мэтью Рожански — директор Института Кеннана, профессор Школы современных международных исследований Джонса Хопкинса, исполнительный секретарь от США на Дартмутской конференции по российско-американским отношениям

Существующий подход американских политиков к России привел к провалу. Москва как бы изолирована, против нее введены санкции. Но это не изменило ее курс относительно Украины и Сирии; напротив, она пошла на эскалацию и расширение конфликта, угрожая ядерным оружием, кибератаками и информационной войной. При этом она в значительной мере восстановила влияние на Ближнем Востоке, в постсоветских странах и даже на Дальнем Востоке и в Латинской Америке. Что с этим можно сделать?

Прежде всего, надо перестать зацикливаться на Путине. Путин представляет многовековую мировоззренческую и внешнеполитическую традицию России, он пользуется широкой поддержкой элиты, его политика очень популярна внутри страны. Любой подход, основанный в основном на «жесткой линии по отношению к Путину», как обещает Хиллари Клинтон, или на попытках очаровать его, чтобы достичь согласия, как это делает Трамп, — это выстрел мимо цели.

Во-вторых, нужно отказаться от политики, рассчитанной на полную победу над Россией, на то, что она может быть отодвинута на второй план, или на превращение ее в дружественную демократию. Все это абсолютно невозможно в обозримом будущем. На нужен такой подход к России, при котором можно будет создать оптимальный баланс сотрудничества и конкуренции во многих взаимосвязанных и взаимоперекрывающихся областях. То, как мы будем сдерживать Россию в балтийском регионе, повлияет на ее активность в Сирии, а формат договоренностей по Украине, который мы установим, в сочетании со смягчением санкций определит возможности России в областях энергетики и экономического взаимодействия — как с Китаем и Ираном, так и с союзниками США в Европе и на Дальнем Востоке.

Наконец, мы должны восстановить диалог. Не ради самого диалога, но как необходимый инструмент продвижения наших национальных интересов. Перекрытие существовавших двусторонних каналов было ошибкой, еще одним проявлением синдрома «мы разговариваем с теми, кто ведет себя хорошо, и не разговариваем, когда мы не согласны» в американской дипломатии. Когда Вашингтон заявляет, что больше не будет вести переговоры с Россией по Сирии, это не меняет реальность, в которой от России зависит прекращение гуманитарной катастрофы и восстановление переговоров, нацеленных на устойчивое мирное урегулирование. Когда мы пытаемся устроить дипломатическую изоляцию, мы создаем для России стимул повысить уровень риска, например, балансировать на грани столкновений на море и в воздухе, пока мы не будем вынуждены вернуться к переговорам.

Президент СССР Михаил Горбачев и президент США Джордж Буш во время торжественной церемонии встречи в Белом доме. США, 5 июня 1990. Фото: Юрий Лизунов / ТАСС

То, в чем мы больше всего нуждаемся, — это скоординированность и единство на нашей стороне. Худшая политика — это такая, которую каждый чиновник, политик и аналитик понимает по-своему. Следующему президенту понадобится доверенное лицо, которое будет служить главным каналом связи между Белым домом и Кремлем. Эта работа будет в равной степени нужна и при хороших, и при плохих отношениях.


Кэтрин Стоунер: проблема с Россией личностная, а не структурная

Мэтт поднял несколько важных вопросов, но проблема не структурная и касается не столько России, сколько ее нынешнего лидера и ситуации, в которую он поставил себя и жителей своей страны. Как показывают примеры американо-российского сотрудничества, которые я приводила, совместная работа ради общей пользы не всегда была так проблематична, как сейчас.

Конечно, временами отношения были затруднены, и в этом были виноваты и те, и другие. Но было бы ошибкой указывать пальцем исключительно на США и на некое непонимание частью американских политиков «исторических жизненных интересов» России. За долгие годы мы прекрасно поняли, в чем заключаются эти интересы, и часто поддерживали их. Мы поддержали вступление России в ВТО и в G8, тесно сотрудничали с Россией, чтобы прийти к соглашению по иранской ядерной программе, — даже если это помогало жестокому диктатору Башару Асаду оставаться у власти в Сирии.

Поэтому Мэтт неправ, когда настаивает на том, что у нас проблема не столько с Путиным, сколько с Россией. В то же время, когда Россия стала более агрессивно утверждать свое влияние в зарубежных станах, внутрення политика Путина стала более репрессивной. Я не думаю, что это совпадение. Российская экономика начала сокращаться после глобального финансового кризиса 2008 года — задолго до американских и европейских санкций, введенных в 2014 году. Было умеренное восстановление, но уже в 2012 году спад был очевидным и устойчивым. И это полностью связано с неудачным выбором российских государственных лидеров — продолжением строительства экономики, основанной на нефтяной ренте, вместо того чтобы сконцентрироваться на менее волатильных источниках доходов. Когда в 2014 году обвалились нефтяные цены, то же произошло и с российской экономикой. Вместе с экономическим спадом наметился и спад популярности Путина, — пока он не вторгся в Украину и не захватил Крым. Тогда его рейтинг одобрения взлетел и до сих пор остается высоким, а тем временем Путин бряцает ядерным оружием, наводняет эфир сообщениями о предполагаемых успехах в Сирии и поддерживает кибератаки на избирательную систему США, чтобы посеять недоверие к ней. Главное, что волнует Путина, — это сохранение собственной власти.

Чтобы оправдать свои действия перед жителями страны, Путин обратился к русскому национализму, но это не означает, что у него на самом деле такая мотивация. Всего пять лет назад Дмитрий Медведев молчаливо поддержал действия НАТО в Ливии. Что же касается того, выражает ли Путин волю россиян, то в ситуации, когда медиа в основном некритически следуют линии, диктуемой администрацией, результаты опросов общественного мнения трудно интерпретировать. И путинский рейтинг доверия возвышается на фоне разгромленной им оппозиции.

Остановимся на идее Мэтта «не зацикливаться на Путине». Многолетний лидер КПРФ Геннадий Зюганов недавно на встрече с новоизбранными парламентариями отметил, что у действующего президента России больше власти, чем у советского генсека. Это было не так в случае с прежними президентами — Борисом Ельциным, которого Госдума пыталась отправить в отставку, и Дмитрием Медведевым, легитимность которого была обеспечена поддержкой премьер-министра Путина. Поэтому власть внутри страны, которую сосредоточил в своих руках Путин, не структурная, а личная. Организации гражданского общества же полностью выключены из политического диалога.

Таким образом, следующий президент США должен сосредоточиться на фигуре Путина, так как все указывает на то, что он считает главной задачей сохранение своей личной власти и поддержание системы, построенной им за последние 16 лет, и это именно то, что сейчас определяет выбор внешнеполитического курса России.

Президент России Борис Ельцин и Президент США Билл Клинтон во время пресс-конференции в Нью-Йорке, 23 октября 1995. Фото: Reuters

Мэтью Рожански: хватит пытаться пристыдить, принудить или перехитрить Путина

Будет ли «прекрасно», если Россия и США станут сотрудничать? Может быть. Это полностью зависит от цели сотрудничества и от того, как оно впишется в более широкий баланс взаимодействий ради продвижения наших национальных интересов. Само по себе сотрудничество — не цель внешней политики, так же как дружба лидеров в Москве и Вашингтоне — не самоцель.

Путин действительно объявил, что «игра в российско-американское сотрудничество окончена», но важно то, что в американской политике по отношению к России теперь преобладают попытки приступить, принудить или перехитрить Путина — вместо того чтобы обратиться к фундаментальным причинам конфликта с Россией, который становится все более опасным. Никакая американская политика не сделает за россиян выбор — остаться Путину или уйти, — и американское давление не может предсказуемо влиять на мысли и слова Путина, как и любого другого россиянина. Поэтому имеет смысл обратиться к конкретной проблеме — что должно быть сделано там, где взаимодействуют интересы США и России.

Когда интересы Вашингтона и Москвы совместимы, как, например, в сферах нераспространения ядерного оружия и борьбы с терроризмом, сотрудничество в высшей степени желательно, что очевидно. Но, как показывает недавний выход России из соглашения об утилизации оружейного плутония и ее отказ от участия в организованном президентом Обамой саммите по ядерной безопасности, общий баланс отношений может оказаться таким, что одна сторона (или обе) может отказаться от сотрудничества, даже если оно было бы в ее интересах.

Один из способов неразрешения проблемы — продолжать концентрироваться на теме сотрудничества, то есть вести приятный для обеих сторон диалог на темы, где возможно согласие, откладывая на потом трудный, но необходимый разговор о наших постоянных разногласиях. К несчастью, «перезагрузка», устроенная администрацией Обамы, полностью соответствовала этому принципу.

Нет никаких сомнений, что в 2012 году Владимир Путин сделал грубый антиамериканизм центральной темой своего тщательно подготовленного возвращения в Кремль. Но это произошло именно тогда, когда позитивный диалог о сотрудничестве в Афганистане, контроле над вооружениями и торговле стал выдыхаться и на первый план вышли постоянные разногласия по поводу НАТО, а также обращение России с ее собственными гражданами и жителями постсоветского пространства, особенно Грузии и Украины. Эти споры, остававшиеся подвешенными, порой перерастали в острые проблемы внутренней политики, и оказалось очень легко пустить под откос то, что оставалось от сотрудничества в рамках «перезагрузки».

Сейчас нам следовало бы не составлять список причин, по которым в крахе американо-российского сотрудничества можно обвинить лично Путина, а задаться вопросом: можно ли, применив другую комбинацию дипломатических, экономических и связанных с безопасностью инструментов к нашим разногласиям с Россией, в частности, по Украине и Сирии, получить другой результат — такой, при котором и россиянам, и американцам удастся продвинуть свои интересы в рамках сотрудничества.


Оригинал публикации: Мэтью Рожански, Кэтрин Стоунер,
«Прав ли Трамп в отношении Путина?», The New York Times, 25 октября

util