Почему Французская революция не была буржуазной
11 Декабря 2016, 10:48

Почему Французская революция не была буржуазной

Американский социолог Иммануил Валлерстайн убежден, что революция потрясения во Франции — только эпизод в глобальном противостоянии с Британией

В издательстве Университета Дмитрия Пожарского в этом году вышел третий том гигантского исследования американского социолога-марксиста Иммануила Валлерстайна «Мир-система III. Вторая эпоха великой экспансии капиталистического мира-экономики, 1730-1840-е годы». Валлерстайн убедительно показал, как логика капитализма перекраивает границы, формирует и разрушает культуры, переселяет людей с одного континента на другой, превращая весь мир в систему. У всех этих глобальных катаклизмов одна цель — максимизация прибыли капиталистов. В третьем томе «Мира-системы» Валлерстайн сосредотачивает внимание на критике понятий «промышленная революция» и «буржуазная революция», и предлагает новую интерпретацию событий Великой Французской революции (1789-1794). Она по мнению исследователя стала только эпизодом в англо-французской борьбе за мировую гегемонию.

Иммануил Валлерстайн на Гайдаровском форуме. Фото: Елена Никитченко / ТАСС

Иммануил Валлерстайн на Гайдаровском форуме. Фото: Елена Никитченко / ТАСС

Открытая Россия с разрешения «Издательства Университета Дмитрия Пожарского» публикует отрывок из книги Иммануила Валлерстайна «Мир-система III. Вторая эпоха великой экспансии капиталистического мира-экономики, 1730-1840-е годы».

Прежде, чем переходить к выводам, обратимся к последней дискуссии — о природе и роли якобинцев. В данном случае спор более существенно пересекается с современными политическими контекстами, чем во всех остальных случаях. Для большинства участников этого спора слово «якобинец» склонно выступать условным обозначением Третьего Коммунистического интернационала, находящегося у власти в СССР и других странах. Эта едва прикрытая кодовая дискуссия делает весьма затруднительным бесстрастный анализ той роли, которую якобинцы играли на самом деле. Тем не менее в целом имеются две позиции, которые любопытным образом идут вразрез с другими линиями. Либо якобинцы представляли собой нечто радикально отличное от тех, кто находился у власти до них — причем не только от Ancien Regime, но в равной степени и от жирондистов, — либо же они были еще одной вариацией той же самой правящей группы. Лагерь тех, кто верит, что данные различия были велики, объединяет Собуля и Фюре, в иных вопросах олицетворяющих резко противоположные точки зрения, а также к этой группе относится Фехер. Другой лагерь меньше, но включает столь различные фигуры, как Токвиль, Герен и Игонне.

Эскиз к картине Жак-Луи Давида «Клятва в зале для игры в мяч», 1790-1794 года

Эскиз к картине Жак-Луи Давида «Клятва в зале для игры в мяч», 1790-1794 года

Позицию сторонников социальной интерпретации вполне четко сформулировал Матье:

«Между жирондистами и Горой был глубокий — почти классовый — конфликт. День 2 июня [1793 года] ... был больше, чем политической революцией.

Санкюлоты свергли больше, чем партию — в некотором смысле они свергли социальный класс

Вслед за аристократическим меньшинством, павшим вместе с троном, настала очередь высшей буржуазии. Начиная с периода Учредительного собрания Робеспьер был наиболее популярным революционером среди класса ремесленников и мелких собственников, у которых он пользовался полным доверием. Он был неоспоримым лидером санкюлотов, особенно после смерти Марата».

«Смерть Марата», фрагмент картины Жака Луи Давида, 1793

«Смерть Марата», фрагмент картины Жака Луи Давида, 1793

Конечно, Фюре и Рише относят переломный момент революции в большей степени к 10 августа 1792 года (установление революционной коммуны Парижа), а не к 2 июня 1793 года (арест жирондистских депутатов) . При этом они утверждают, что данный поворотный момент в большей степени был связан с политическими ценностями, чем с классовой борьбой:

«После 10 августа 1792 года война и давление парижской толпы уволокли революцию с того великого пути, который был намечен в XVIII веке интеллигенцией и капиталом. По ту сторону революции, которую так хорошо понимал Жорес, находилась революция, инстинктивно ощущаемая Мишле — революция темных сил бедности и гнева. Вынужденные вступать с ними в согласие, политики Горы уступили всем их требованиям: призыв в армию, контроль над ценами, террор. Но они сохранили то, что было значимо для них, — власть».

Арест жирондистов, 2 июня 1793 года

Арест жирондистов, 2 июня 1793 года

Несмотря на то, что для Матье якобинский период был великим позитивным аспектом революции, а для Фюре и Рише — в точности наоборот, они фактически приходят к общему мнению, что данный период глубоко отличался от «первой фазы» революции, а якобинцы и народные массы исходно находились на одной стороне.

Несколько иной поворот этой точки зрения представляет Фехер, у которого якобинцы в политическом отношении действительно представляют санкюлотов и остальные народные массы. Однако якобинцы выступают в данном качестве не как передовые представители радикальной буржуазии, а как «антибуржуа и антикапиталисты» . Но для Фехера, как и для Фюре и Рише, якобинский опыт является негативным. Фюре и Рише считали его таковым, потому что он представлял собой уход в сторону с либерального, парламентского пути — британского пути, который исповедовало Просвещение. Фехер, напротив, рассматривает не только якобинский опыт, но и стоящую за ним всю традицию мысли Просвещения как представляющую именно отрицание капитализма в британском «решении» . И если для Фехера якобинский период представляется негативным, то потому, что он уверен:

...социализм должен быть чем-то большим, чем просто антикапитализм, а террор не может быть частью социализма.

Токвиль нигде явно не рассматривает этот вопрос, однако его общий акцент на длительных структурах сопоставим с любым ощущением основной поворотной точки в середине революции. Конфликтующие порывы к равенству и свободе имели место уже при Ancien Regime, и эта борьба просто продолжилась дальше, со своими спадами и подъемами. «Какой бы радикальной ни была революция, она ввела гораздо меньше новшеств, чем это обычно полагают». Скорее революция очень быстро завершила «дело, которое мало-помалу завершилось бы само собой» .

«Санкюлот», Луи-Леопольда Буальи

«Санкюлот», Луи-Леопольда Буальи

Герен во многих отношениях является ортодоксальным представителем школы социальной интерпретации. Французская революция периода Учредительного и Законодательного собраний была буржуазной и оставалась таковой, как говорит Руде, «даже на пике якобинской демократии» . За тем исключением, что даже в этом случае она была для Герена не «демократией», а «буржуазной диктатурой» , которая боролась против второй, самостоятельной — пролетарской — революции. Робеспьер был не агентом этой второй революции, а наиболее умным ее оппонентом. «Он сочинил дерзкий план: пойти на уступки рабочей голытьбе, не дав ей ничего существенного» .

Игонне подходит к перечисленным вопросам с позиции, гораздо более близкой к отвержению Коббаном и Фюре самого концепта буржуазной революции (объективно, если не субъективно), а не с позиций социальной интерпретации. Однако при этом Игонне все же приходит к выводам, не столь отличным от тех, что делает Герен, поскольку Игонне рассматривает период 1792-1793 годов как промежуток «оппортунистического антинобилизма», в котором Террор был «стратегическим жестом, предназначенным для того, чтобы впрячь „народ“ в дело буржуазной революции». В результате преследования аристократов (и жирондистами, и Горой) были «оппортунистической, тактической и демагогической» мерой, поскольку они, по сути дела, служили для отвлечения народного недовольства от его реального предмета — «буржуазного, индивидуалистического и капиталистического мирового порядка», в который уже давно были в равной степени вовлечены знать, чиновники и буржуа.

Какой вывод можно сделать относительно якобинцев? С любой точки зрения в рамках долгосрочного развития, мне представляется очевидным, что в «балансовой ведомости» французских политических и экономических структур господствуют «связи времен», описанные Токвилем, а стало быть, Герен и Игонне больше приблизились к верной интерпретации якобинцев, чем остальные. Превращение Робеспьера в предтечу Ленина (вне зависимости от того, как воспринимать последнего) представляется мне определенно неверным прочтением той роли Робеспьера, в которой рассматривал себя он сам и его современники. Далее, мне представляется, что теория буржуазной революции не может совладать с тем фактом, что реалии капитализма во Франции, как и в других местах Западной Европы, далеко предшествовали 1789 году.

 Реконструкция лица Максимилиана Робеспьера студии Visualforensic

Реконструкция лица Максимилиана Робеспьера студии Visualforensic


Чем в таком случае была Французская революция? Много шума из ничего? Определенно нет. Она представляла собой три вещи — очень разные, но вместе с тем глубоко взаимосвязанные. Во-первых, это была сравнительно сознательная попытка разнообразных групп правящих капиталистических страт форсировать крайне необходимые реформы французского государства в свете ощутимого британского рывка вперед к позиции гегемона в мире-экономике. Как таковой этот процесс продолжился при Наполеоне, но, хотя упомянутые реформы удалось осуществить, цель предотвращения британской гегемонии осталась недостигнутой.

На деле же революционный процесс во Франции, возможно, как мы увидим, даже усилил британское лидерство.

Во-вторых, революция создала ситуацию краха правопорядка, которой оказалось достаточно, чтобы запустить подъем первого значительного антисистемного (то есть антикапиталистического) движения в истории мир-системы Модерна — движения французских «народных масс». Как таковое оно, конечно, кончилось крахом, но, по сути, оказалось духовной основой для всех последующих антисистемных движений. Так произошло не потому, что Французская революция была буржуазной, а именно потому, что она ей не была.

В-третьих, революция обеспечила необходимый мир-системе Модерна в целом толчок для долгожданного приведения культурно-идеологической сферы в соответствие с экономической и политической реальностью. Первые столетия капиталистической экономики были в основном облачены в «феодальные» идеологические одежды — и это не является ни аномальным, ни неожиданным. Подобный лаг вполне нормален, а на деле структурно необходим. Однако такое положение дел не могло продолжаться вечно, и Французская революция, которая в этом смысле была лишь одной из составляющих (но при этом ключевой) «всемирной революции Запада», означала наступление момента, когда феодальная идеология наконец рухнула. Доказательство этого заключается в интеллектуальной реакции на революцию Бёрка и де Местра. Потребность в защите «консервативных» идей явно появляется только тогда, когда они оказываются под принципиальным вопросом и более не принимаются большинством. До 1789 года это не было верным , и революция была волнующей переменой, которая восхитила многих. Однако она означала не начало буржуазной, капиталистической эпохи, а момент ее полного созревания.

Валлерстайн М. Мир-система Модерна III. Вторая эпоха великой экспансии капиталистического мира-экономики, 1730-1840-е годы / Пер. с англ. Н. Проценко — М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016

util