Александр Снегирев — о десталинизации, отличиях писателя от политика и Толстом, живущем в 2017 году
 Александр Снегирев. Фото: Сергей Бобылев / ТАСС
4 Января 2017, 12:00

Александр Снегирев — о десталинизации, отличиях писателя от политика и Толстом, живущем в 2017 году

«Чехов устроил бы массовые репрессии, если бы был президентом»

Лауреат Русского Букера-2015 и политолог по образованию Александр Снегирев рассказал, что объединяет его с Львом Толстым, почему на месте Путина он тоже присоединил бы Крым и кто из великих русских писателей мог бы быть президентом.

— Кто из русских писателей был бы хорошим президентом?

— Хороший писатель не может быть хорошим президентом. Но если уж очень надо... Мне всегда нравился Пушкин. Или Пушкин, или Чехов. В них обоих сочетается чувство прекрасного, чувство чудесности мира и холодный ум. Судя по мемуарам и произведениям, это были люди одновременно с железным сердцем и вместе с тем тонкие, всепонимающие.

Только подозреваю, что Пушкин очень быстро бы все развалил, а Чехов устроил бы массовые репрессии. Или наоборот, Пушкин — репрессии, Чехов развалил бы

Кажется, я сам себе противоречу. Ну ничего, и в Евангелии есть парадоксы.

— Можно представить себе Толстого живущим в 2017 году?

— Очень легко представить. Вообще, личность такого масштаба может жить в любое время. Читаешь его и думаешь: офигеть, насколько это современно. Более того, многие вещи вызвали бы сейчас скандал. Анну Каренину и сейчас обозвали бы похотливой мещанкой, а повесть «Хаджи-Мурат» прослыла бы чернухой. Вспомните сцену, где пьяный офицер, в прошлом друг Хаджи-Мурата, держит за волосы его отрубленную голову и целует, говоря что-то типа «эх, дружили-дружили...». Это абсолютный «Груз 200». А книга написана в начале XX века глубоким стариком.

— Как бы он себя вел?

— Как я. Я тоже земледелец, правда, бороду сбрил, а то сходство было совсем неприличное. В метро уже стали узнавать, говорят, «Лев Николаевич, подпишите книжку», «подержите на руках младенца», «опять вы босиком».

— Вы как-то сказали, что на месте Путина вы тоже бы присоединили Крым. Почему?

— Везде есть правила игры. Если в футболе играть руками, сразу удалят. Хочешь быть политиком, играй по правилам. Правила в политике предусматривают то, что в обычном мире принято считать аморальным: смену точки зрения в зависимости от ситуации, отказ от идеалов, вероломство, коварство и прочее. Так устроен мир. Суть политики — захват и удержание власти. Методы зависят от эпохи и конкретной местности. Если не хочешь терять популярность, терять влияние, нужно совершать определенные шаги. Взятие Крыма — рискованный, но единственный возможный шаг для российского руководства в той ситуации.

На мой взгляд, в политике действует не личность, а стихия. Хороший политик чувствует волну и успевает на нее вскочить. Хороший политик — тот, кто предугадывает тренды, желания людей, успевает их оседлать и выдает за свои действия. А россияне, осознанно или нет, давно хотели Крым. Крым был самой болезненной утратой после распада СССР.

Литература научила меня стремиться понимать противоположную позицию, даже если она мне глубоко неприятна. Иначе рискуешь быть лицемером и дураком.

Если говорить о Крыме, то, боюсь, на месте Путина я действительно поступил бы так же. Но мой выбор и заключается в том, что я не на месте Путина. И не стремлюсь

Я выбрал другую игру с другими правилами. Впрочем, в конечном счете правило везде одно — себе не изменять.

— Конец 2016 года запомнился чередой громких театральных скандалов — в первую очередь речью Константина Райкина о цензуре в искусстве. Почему театр сейчас в эпицентре общественной жизни, а литература остается на обочине?

— Райкин все правильно говорит. Правда, я его речь целиком и не слышал. Надоели самодеятельные борцы за нравственность. Малообразованные, неумные и, как все подобные, чрезвычайно уверенные в собственной правоте. Глупость часто идет рука об руку с самоуверенностью. Эти торопливые лакеи, бегущие впереди паровоза, пытаются услужить власти, которой эти услуги зачастую не нужны. Во все времена борцов с художниками было предостаточно. Один Савонарола чего стоит. И где они теперь? Стали мировыми посмешищами, примерами в психиатрических пособиях.

Что касается современного российского театра — постановки встречаются действительно резко оппозиционные. Богомолов здесь сегодняшний флагман, на мой взгляд. Недавно листал журнал, там на одной странице Сечин, а на соседней Богомолов. И ничего, мирно уживаются под одной обложкой. Весьма показательное соседство, повод для целого философского рассуждения.

СМИ серьезно контролируют, и люди, не получая объективной информации, обращаются к театру и литературе. Поэтому сегодня они выполняют и социальную функцию тоже, дополняют СМИ. Ничего хорошего я в этом не вижу. Такая ситуация делает искусство более публицистичным, сиюминутным.

К литературе внимание менее пристальное, книгу читать надо, а с театром проще — пришел, уселся, посмотрел, возмутился, запретил, уснул довольный.

Кроме того мы живем в мире зрелищ. Литература к зрелищам не относится. А в театр ходят люди, формирующие общественное мнение. Поэтому то, что происходит в театре, имеет значение. И театр в России находится в сильной фазе развития. Есть ощущение, что мы наравне с лучшими театрами мира. А мы, писатели, люди замкнутые, иногда аутичные, публика таких не особо любит.

Впрочем, иногда происходит обратное. Мое участие в «БеспринцЫпных чтениях» доказывает, что и литература может быть зрелищем. Аншлаги в наших залах говорят о том, что читатели хотят воспринимать литературу на слух. Произошел неожиданный возврат к литературной изначальности, когда сказитель выступал на рыночной площади. Такая форма донесения литературы до читателя/слушателя, на мой взгляд, будет набирать обороты.

Во времена тотальной виртуальности, соприкосновение с живым писателем из плоти и крови, который читает с листа свой собственный рассказ, обретает особую, священнодейственную важность

— Этот литературный год запомнился главным образом вручением Нобелевской премии по литературе Бобу Дилану. Что думаете по поводу решения шведских академиков?

— Хорошо, что академики ищут непривычных людей для награждения. Песни Дилана, честно говоря, меня не очень вперли — я Цоя люблю. Но говорят, он крутой поэт, и в фб я видел очень хорошие его переводы. Тянет на Нобелевку или нет, вопрос отдельный, дело в другом: цель Нобелевки — обозначать тренды. И они его обозначили правильно. Сейчас «Большую книгу» получил Юзефович за вещь, построенную на исторических документах. И это произошло не так, что Алексиевич получила Нобелевку за документалистику, и он по горячим следам сварганил книжечку. Это часть общемировых подвижек в литературе.

«БеспринцЫпные чтения». Фото: mosgorsad.ru

«БеспринцЫпные чтения». Фото: mosgorsad.ru

Еще Толстой говорил: наступит время, когда правда будет интереснее вымысла. И это время наступило. Становится актуальной не просто документальная проза, когда я встал, пошел, встретился с девушкой, а именно работа с документами, и монтаж из документов художественной реальности. Нобелевский комитет награждает ярчайших представителей трендов — писателей-документалистов, рок-поэтов — потому что уже десятки лет это явление в культуре существует, пора его отметить.

Кажется, я злоупотребляю словом «тренд».

В случае с Алексиевич все были в недоумении — ну как же так, это ведь журналистика, работа с интервью и архивами. Специалисты не понимают, к какому жанру такую литературу отнести, и очень нервничают. Меня как писателя эта ситуация радует, потому что пока критики не найдут ячейку, куда встроить новый жанр, этот жанр будет жить и меняться, и мы будем наблюдать кипящую лаву, процесс, которого давно не было.

Литература меняется, и вообще искусство меняется. И выдуманные рассказы, и декорации в кино — все это начинает казаться нелепым. Недавно пришел в кинотеатр, будто в музей попал. Везде плакаты новинок, сплошь современные блокбастеры, а ощущение старья. Мы стоим на пороге огромного перелома. То же происходило после Второй мировой войны, когда представители «новой волны» снимали за копейки кино на улицах, которое покорило весь мир, а Голливуд со своими циклопическими декорациями и миллионными бюджетами в одночасье стал устаревшим.

— Существует ли и может ли существовать в литературе госзаказ? Насколько вероятно возвращение «писательских дач» и других благ для «патриотичных» литераторов?

— Возвращение поощрений советского типа для писателей — так же вероятно, как и высадка инопланетян в Беляево. Государство в литературу особо не лезет. Ну, могут предложить где-то выступить, поприсутствовать на мероприятии. Отдельное ведомство может выдать грант за книгу о собственных сотрудниках. Но это не система. Государство в основном поддерживает политически нейтральные и часто хорошие программы. Например, поездки писателей по библиотекам малых городов, перевод современной литературы на иностранные языки. Это осуществляется на государственные деньги и продвигает современную внежанровую литературу как внутри страны, так и в мире.

— Писатель должен читать новости? Или лучше максимально дистанцироваться от повестки?

— Должен, но здесь и большая опасность заложена. Надо чувствовать грань искусства и публицистики. Уже много лет у меня хранится новость про то, что какой-то съемщик в квартире на Курской в Москве решил убраться, начал двигать диван, и внутри него, в ящике, обнаружил замумифицированный труп. Периодически возникают невероятные новости, из которых можно выращивать самые разные сюжеты. И Достоевский с «Преступлением и наказанием» здесь прекрасный пример. Но это может превратиться в попытку угодить публике, когда пытаешься создать произведение на животрепещущую тему, и можно даже огрести какие-то тиражи, но торопливые попытки кому-то услужить никогда не приводят ни к чему хорошему.

— Конец года еще запомнился историей Дениса Карагодина, который нашел всех причастных к расстрелу своего деда, «Мемориал» опубликовал данные о сотрудниках НКВД. Эти процессы могут оздоровить общество или будут раскалывать его еще сильнее?

— Я восхищаюсь Карагодиным. Он вольно и невольно поставил точку в этом деле еще и тем, что с ним связалась внучка одного из тех, кто расстрелял его деда. На частном уровне произошло примирение. На государственном уровне этого примирения до сих пор не произошло. Десталинизация прошла неправильно.

Денис Карагодин с актами о расстрелах НКВД. Фото: из личного архива

Денис Карагодин с актами о расстрелах НКВД. Фото: из личного архива

Я помню конец восьмидесятых — начало девяностых. Усталость от советской идеологии была так сильна, что хотелось побыстрее избавиться от всего с нею связанного. И вместе с репрессиями принялись разоблачать все подряд. Вдруг выяснилось, что Александр Матросов не специально закрыл телом пулемет, а случайно поскользнулся, Зоя Космодемьянская была «с приветом», а Гагарин на самом деле спился и до сих пор буянит в секретной дурке в Подмосковье.

В этом порыве разоблачений перемешали героев с преступниками, и сама идея осознания репрессий была дискредитирована

А заодно и всю эпоху Перестройки подставили. Потому что все подумали: раз преступников из следственных органов ставят в один ряд с героями Войны, значит, не такие уж они и преступники. А то, что Матросов и Космодемьянская — герои, никто, конечно, не сомневался. И это естественно. Если у тебя в семье все мужчины того поколения воевали и минимум один-двое погибли, ты просто не можешь поверить, что такие же, как они, были преступниками. А таких семей большинство. Какой вывод? Значит, и остальное вранье: про ГУЛАГ, про Сталина. Я, например, понимаю Владимира Сорокина, который в своих рассказах троллит советскую мифологию. Но это литература. Когда же аналитики с историками пытаются делать то же самое, выглядит это нелепо. Есть в этой страсти разоблачить героев какая-то маниакальная, паталогическая настойчивость. Особенно странно, когда ее демонстрируют дипломированные психиатры.

История Дениса Карагодина укладывается в общую тенденцию нарастания частной инициативы во всем — мы постепенно берем на себя функции государства. Удивительно, что этому человеку хватило настойчивости, времени провести расследование. Это серьезный прецедент. И удивительно, что это возможно. Я преклоняюсь перед женщиной, которая принесла ему извинения. Это и называется быть взрослым: не таить обиду, не отворачиваться от очевидного, а осознать, понять, принять и простить.

util