Советская власть как поступок
19 Января 2017, 14:37

Советская власть как поступок

Ханна Арендт была убеждена: в основе политики лежит желание и возможность публично заявить о своей позиции

«Viva Activia, или О деятельной жизни» философа Ханны Арендт — одна из центральных книг политической философии XX века. В ней Арендт создает одно из самых убедительных и ярких определений политики как поступка, выхода из укрытия, обозначения своей позиции. Современный мир подчинен монотонному ежедневному труду. Производство, наука и даже творчество бегут от политики — это логика Нового времени. И теперь в нем политика происходит уже тогда, когда человек готов публично озвучить свою позицию, защитить и подчинить ей свою деятельность. Общим фоном книги, написанной в конце 1950-х годов, стало начало освоения человечеством космоса, что по-новому поставило вопросы об этике и ответственности в науке. Книга на русский переведена российским философом Владимиром Бибихиным. В Ad Marginem выходит ее второе дополненное издание.

«Открытая Россия» с разрешения издательства Ad Marginem публикует отрывок из книги Ханны Арендт «Viva Activia, или О деятельной жизни», посвященный рождению рабочего самоуправления и прямой демократии в XX веке.

Перед лицом новейших политических событий, с возникновением, особенно в Советском Союзе, тоталитарных систем, поставивших нас перед весьма редким фактом зарождения совершенно новой формы государства и господства (в отношении которой приходится бояться, что она отвечает современному феномену массы и на свой разрушительный манер в состоянии решить проблемы массового общества), очень легко упустить из виду, что теперь вот уже более ста лет происходят эти поразительные народные революции, которые со своей стороны, пусть до сих пор и без какого-либо успеха, снова и снова хотят предложить новую форму государства и правления — а именно с беспримерной регулярностью и спонтанностью снова и снова предлагают заменить существующую и в народе безнадежно дискредитировавшую себя европейскую партийную систему системой советов. Что касается успеха, то невозможно даже представить более резкое различие, чем между двумя характерными для рабочего класса движениями, профсоюзным и спонтанным, развязанным революциями движением советов: профсоюзы, то есть рабочий класс, насколько он представляет собой один из классов современного социума, сумели в этом социуме достичь поистине беспримерных успехов за относительно краткий промежуток времени, тогда как за точно тот же промежуток времени собственно политическое рабочее движение всякий раз оказывалось полностью разбито, когда громко заявляло собственные требования за рамками партийных программ и экономических реформ. Если трагедия венгерской революции послужила хотя бы тому, чтобы показать миру, как этот политический порыв несмотря на все поражения и кажущуюся политическую апатию еще не угас, то ее жертвы пали в борьбе не напрасно.

Это, казалось бы, кричащее противоречие между историческим фактом, а именно политической продуктивностью рабочего класса, и выявленным нами феноменом неполитической и даже антиполитической природы трудовой деятельности как таковой, должно разрешиться, стоит нам пристальнее вглядеться в ход и специфическое историческое значение рабочего движения. Политически главное различие между рабским трудом и свободным трудом не в том, что рабочий пользуется определенными индивидуальными свободами — свободой передвижения, свободой профессий и неприкосновенностью личности, — но что он допущен в политическую сферу и политически вполне эмансипирован.

Настоящим поворотным пунктом в истории рабочих классов была отмена классовости избирательного права. Пока избирательное право зависело от определенных имущественных квалификаций, статус новоевропейского свободного рабочего очень походил на статус численно постоянно возраставшего, эмансипированного рабского населения в античности, которое — подобно оседлому населению чужеземцев, к чьему статусу они приравнивались, — владело гражданскими, но не политическими правами. В противоположность эмансипации рабов в древности, где как правило освобожденный раб переставал быть рабочим и вследствие этого работа как таковая оставалась социально привязана к рабскому состоянию, независимо от количества освобожденных в конечном счете рабов, новоевропейская эмансипация рабочих была направлена на саму по себе работу; освобождалась трудовая деятельность, делаясь как бы социабельной, причем намного раньше достижения рабочим как личностью полного равенства в правах.

Одним из важнейших сопутствующих явлений этого уравнения в правах было, однако, то, что какой-то совершенно новый элемент населения более или менее внезапно был допущен к публичной сфере соответствующих стран и впервые публично выступил в явленность, но не был одновременно принят в социум, не играл ведущей роли в современной хозяйственной жизни, правившей этим социумом уже почти безраздельно, а значит не был сразу же абсорбирован социальной сферой, что отвлекло бы его от политики. Решающим для развития этого нового слоя оказалось поэтому то, что он вообще впервые в истории мог публично выступить в явленность, и лучшей иллюстрацией значения этого простого показа лица с его возможностями отличиться и дать о себе знать в области человеческих дел вообще может, пожалуй, служить тот курьезный факт, что рабочие, едва выступив на сцене истории — как санкюлоты французской революции, — почувствовали потребность зримо отличиться своей одеждой и были скорее довольны возможностью ходить под этим именем, относившимся к их «внешнему» облику. Они словно бы надели к празднику своего появления новый костюм, чтобы отличиться перед всеми другими и отделить себя от всех других.

Настоящий пафос рабочего движения на начальных стадиях своего развития — где оно еще и сегодня во многих отношениях находится в капиталистически недоразвитых странах восточной и южной Европы — происходит из этого сознательного противопоставления себя обществу. Громадный властный потенциал, выросший у него за сравнительно короткое время и при весьма неблагоприятных обстоятельствах, можно объяснить тем, что вопреки всей болтовне и всяческой так наз. теории и идеологии мы имеем здесь дело с единственной группой, которая внутри национального государства не только представляла и защищала экономические интересы, но сверх того задействовала себя по-литически. Иначе говоря, когда рабочее движение выступило на публичную сцену, оно оказалось единственной группой, где действовали и говорили люди как таковые, а не члены социума. Главное в этой политически-революционной роли рабочего движения, по всей вероятности близкого к своему концу, то, что специфически хозяйственная и трудовая деятельность в жизни рабочих, насколько от этого вообще что-либо оставалось, не была решающей и они — что так оплакивал Маркс — становились впервые людьми, когда покидали свое рабочее место. Лишь поскольку рабочее движение de facto обратилось к людям как таковым, а не к «общественному человеку», оно смогло проявить такую большую притягательную силу за пределами рабочего класса. Если какое-то время похоже было на то, что этому движению удастся основать по крайней мере внутри своих собственных рядов новое публичное пространство с новыми политическими масштабами, то источник этих попыток заключался не в труде — ни в самом процессе труда, ни в неизменно утопическом бунте против жизненной необходимости, — а в фактически имеющих место несправедливостях и обманах, которые в ходе превращения классового общества в массовое общество все больше и больше исчезают.

В самом деле, сегодня, когда гарантированный годовой доход очень скоро займет место ежедневной или еженедельной заработной платы, рабочие уже не стоят вне общества; они не только полноправные граждане, но идут уже к тому чтобы стать полноправными членами общества и тем самым jobholders наравне со всеми другими. Потому рабочее движение неизбежно утрачивает свое политическое значение и становится одной из регулирующих это общество групп давления. Почти в течение ста лет рабочие представляли народ как целое, если понимать под народом le peuple, собственно политическое тело нации в отличие от совокупности населения с одной стороны и от общества с другой; но эти времена пожалуй невозвратно ушли.

В венгерской революции уже не было никакой разницы между поведением рабочих и остального народа; и что с 1848 года до 1918 года было почти монополией рабочего класса, а именно идея такого парламента, который опирается на советы а не на партии, впервые выступило как единогласное требование целого народа.) Как ни двусмысленна и всегда трудна для расшифровки история рабочего движения, его содержания и целей, свою способность представительствовать за народ и тем самым свою специфическую политическую функцию оно утрачивает, как только рабочий класс признан неотъемлемой составной частью общества — или заняв самостоятельные социальные и экономические властные позиции, характеризующие сегодня его положение почти во всех странах западного полушария, или сумев переплавить всё население в трудовое общество, как в России. Единственное существенное различие между тамошней плановой экономикой и рыночной экономикой то, что товарный рынок представляет пусть сумеречную, но всё-таки еще форму той публичной сферы, постепенное «отмирание» которой и ее поглощение социумом составляет столь примечательный признак Нового времени. Чтобы довести этот присущий социальному развитию процесс отмирания до конца, поистине не требуется даже властного аппарата тоталитарного господства.

Арендт Х. Vita Activa, или О деятельной жизни / Перевод с немецкого и английского В.В. Бибихина. — 2-е издание, исправленное и дополненное — М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

util