Церковь пересматривает отношения с государством перед президентскими выборами
 Исаакиевский собор в Санкт-Петербурге. Фото: Евгений Степанов / Интерпресс / ТАСС
3 February 2017, 01:38

Церковь пересматривает отношения с государством перед президентскими выборами

Исаакий задал тренд на отъем собственности в пользу РПЦ

Новый 2017 год Русская православная церковь начала с масштабных планов по реституции. Например, в воскресенье, 5 февраля, завершится передача церкви Сампсониевского собора в Санкт-Петербурге. На подходе — Исаакиевский собор, который отойдет ей в ближайшем будущем «в безвозмездное пользование» на 49 лет. В Санкт-Петербургской епархии также твердо намерены получить в долгосрочное пользование храм Спаса-на-Крови.

Успехи РПЦ в Петербурге вдохновили на активные действия Симферопольскую и Крымскую епархию. Она собирается вернуть себе 24 объекта на территории музея-заповедника «Херсонес Таврический». С нетерпением ждут в РПЦ окончательной передачи ей Рязанского кремля в 2018 году.

Но все это — крупные и резонансные проекты церкви. Есть и менее масштабные проявления этой новой волны реституции, которые представляются гораздо более спорными. Например, в Ставрополье РПЦ претендует на бывшие монастырские земли, где сейчас стоит жилой дом. А в нем живет ветеран Великой Отечественной войны. В Рязанской области жертвой возвращения монастырских земель стала бывшая узница концлагеря. И это — только получившие огласку истории.

Нынешняя активизация РПЦ в вопросе возвращения своей собственности — признак того, что отношения церкви с обществом и государством меняются, уверен профессор департамента политической науки НИУ ВШЭ Святослав Каспэ. И Исаакиевский собор вместе с «Херсонесом» — это пробные камни в оба огорода.

― Наблюдаемая нами волна возвращения церковной собственности ― это новый феномен или многолетний вялотекущий процесс, который получил такой резонанс в связи с передачей Исаакиевского собора?

― Эта история вяло течет уже четверть века, с тех пор, как была декларирована сама идея и необходимость возвращения «имущества религиозного назначения». В этой истории периодически случаются обострения, сейчас мы наблюдаем одно из них.

Я думаю, что, с одной стороны, неслучайно это обострение несколько выходит по своим масштабам за рамки предыдущих эпизодов. С другой стороны — весь этот сюжет стоило бы рассматривать в более широком контексте, потому что он может быть предвестием неких значительных перемен в российских церковно-государственных, церковно-общественных и общественно-государственных отношениях. Проблема заключена именно в этом треугольнике — «Церковь-государство-общество».

Вид на Владимирский кафедральный собор в национальном заповеднике «Херсонес Таврический». Фото: Наталья Гарнелис / ТАСС

Вид на Владимирский кафедральный собор в национальном заповеднике «Херсонес Таврический». Фото: Наталья Гарнелис / ТАСС

― Чем нынешнее обострение выходит за рамки предыдущих?

― Все, что сейчас происходит в нашей стране, так или иначе находится в тени предстоящих президентских выборов и неясности их сценария. Эта ситуация повышенной неопределенности побуждает самых разных акторов пытаться играть на повышение ставок.

В данном случае нельзя сказать, что играет именно РПЦ как субъект, ведь она не является монолитным актором. В случае с Исаакием понятно, что это личная инициатива патриарха (хотя есть версия, что кашу заварил петербургский митрополит Варсонофий, и ему же придется ее расхлебывать). По крайней мере, петербургские власти ссылаются на договоренности между губернатором Полтавченко и патриархом Кириллом. В случае Херсонеса ясности меньше, тем более что предыдущая попытка его обретения была неудачной.

Можно сказать так: кто-то или много кто в РПЦ пытается максимизировать свои активы.

Видимо, рассчитывая, что в этой ситуации предвыборной неопределенности кремлевские власти не рискнут ухудшать отношения с Церковью. Но при этом, вероятнее всего, параллельно развиваются инициативы патриарха и патриархии — и самодеятельные инициативы «с мест». Которых, наверное, будет становиться все больше.

― Можно сказать, что раньше РПЦ было сложнее добиться передачи ей собственности, чем сейчас, или в таких вопросах власть всегда шла навстречу?

Власти далеко не всегда шли навстречу. И сейчас не всегда идут. Видимо, имеет место прощупывание почвы со стороны Церкви — что удастся, что не удастся...

― На фоне историй с Херсонесом и Исаакием есть более мелкие январские инциденты — с ветераном Великой Отечественной в Ставрополе и узницей концлагеря в Рязанской области. Эти случаи — это такие производные от Исаакия, реакция на него?

― Нет. Русская православная церковь вообще не существует как единый политический, экономический или социальный актор и не должна таковой быть по своим же собственным канонам. Дисциплина, вертикаль власти в Церкви гораздо слабее, чем представляется светскому наблюдателю.

Другое дело, что есть некая атмосфера. Каждый епископ, поп, настоятель монастыря улавливает в этой атмосфере что-то свое. И мы в основном обращаем внимание на тех священнослужителей, которые попадают в основной новостной поток, чьи частные действия рифмуются с макрособытиями вроде Исаакия или Херсонеса.

Не бывает так, чтобы патриарх отдал команду, и вся Церковь пошла в атаку.

Тем более что степень недовольства нынешним патриархом, и без того немалая, возросла после его встречи с Папой Римским.

Поэтому я лишь в некоторой степени готов считать все эти события звеньями одной цепи. И уж точно это не такая цепь, которую разматывает и которой размахивает один-единственный субъект.

Улица Октябрьская, 233, Ставрополь. Эта земля до революции принадлежала Иоанно-Мариинскому женскому монастырю. РПЦ хочет вернуть ее, выселив ветерана ВОВ

Улица Октябрьская, 233, Ставрополь. Эта земля до революции принадлежала Иоанно-Мариинскому женскому монастырю. РПЦ хочет вернуть ее, выселив ветерана ВОВ

― В рамках этой реституции, как можно заметить, церковь возвращает себе только крупные и особо ценные культурные объекты. Возникает вопрос: мы просто не знаем о других случаях, когда она возвращала себе, например, разрушенные церкви в глубинках, или церковь этого не делает?

― Это один из самых недооцененных аспектов проблемы. Само слово «возвращение» некорректное. В случае с тем же Исаакием и со множеством других объектов Церковь не претендует (хотя по закону имеет на это право) на передачу этих объектов в собственность. Она просит передать их в пользование. И это понятно, потому что принятие в собственность означает и принятие на себя бремени всех расходов по содержанию. В случае с памятниками культуры и истории расходы колоссальные.

Если говорить в целом об РПЦ, то она совсем не так богата, как часто считают внешние наблюдатели, в поле зрения которых находятся патриарх, патриархия и отдельные священнослужители на «Мерседесах».

В действительности же приходская жизнь — это чрезвычайно бедная жизнь. Это объективная реальность: у церковных приходов, малых епархий нет достаточных средств.

Может возникнуть вопрос о том, насколько честно требовать себе то, что ты не можешь содержать. Я не хотел бы им задаваться — кто я такой, чтобы подвергать Церковь моральному суду? Более интересный вопрос — зачем? Зачем это вообще делать? В том же Исаакии богослужения совершались без каких-либо проблем (проблемы и протесты начались как раз сейчас). С другой стороны, все представители Церкви в один голос утверждают, что с передачей собора Церкви ничего не изменится, все его музейные функции будут исполняться в прежнем объеме. Если ничего не изменится, тогда зачем что-то менять? Я не понимаю.

Вообще же Церковь — это огромное сообщество, которое живет своей многообразной жизнью. Мы знаем множество храмов, которые восстанавливаются чуть ли не по бревнышку нищими попами с помощью столь же нищих местных жителей. Статистически полной картины на этот счет нет ни у кого. Но говорить, что этого не происходит, нельзя. Да и в Херсонесе мы имеем дело, по сути, с тем же индивидуальным порывом местного протоиерея отца Сергия. Мы пытаемся собрать мозаику из этих индивидуальных порывов, но она не сможет получиться логически непротиворечивой.

― В начале разговора вы упомянули, что нынешняя активность РПЦ — это симптом перемен в треугольнике отношений «церковь-государство-общество». Что вы имели ввиду?

― У нас по Конституции, да и де-факто, светское государство. Оно находится в формальном партнерстве с Церковью, да. При этом РПЦ все чаще предъявляет к государству свои претензии и рассчитывает на их удовлетворение. Со стороны государства претензий к Церкви что-то незаметно. И есть общество: большая его часть безмолвствует, но в нем есть активные меньшинства — и «либеральных», секулярных критиков Церкви, и «православных» радикалов, к самой Церкви имеющих очень косвенное отношение. Государство оказывается меж двух огней, потому что оно не может однозначно склониться ни на одну, ни на другую сторону. Государство пытается маневрировать. Причем государство-то — это не только Кремль. Каждый губернатор выстраивает свою линию поведения, многие из них находятся в очень сложном положении...

А общее напряжение нарастает, потому что у нас отношения между религиями и государством до сих пор фундаментальным образом не урегулированы.

И у меня такое чувство, что тот раскол по линии религия-государство, который был системообразующим для большинства западных демократий, у нас тоже может выдвинуться на первый план. Уже выдвигается. Пока медленно. Но если в России, не дай Бог, стрясется что-нибудь посильнее Pussy Riot (а оно технически возможно не только в России, но всегда и везде, потому что для этого достаточно пары придурков — не будем забывать, например, недавнее нападение на мечеть в Канаде), то этот раскол будет моментально выявлен и проявит себя в очень жесткой форме.

― Есть ли какие способы урегулирования этих болезненных отношений РПЦ и государства?

― С одной стороны, их нужно терпеливо и мучительно выяснять, прояснять и регулировать. Быстро это никогда не получается. Во Франции это заняло примерно 100 лет. Столько времени потребовалось для того, чтобы заложить хотя бы основы сосуществования доминирующей светской и периферийных религиозных субкультур, прежде всего католической. Здоровые политические, гражданские нации рождаются только в результате и по итогам этого процесса.

С другой стороны, есть некоторые способы, которые могут облегчить эти муки, хотя бы немного приблизить достижение консенсуса. У нас, например, была во многом наивная, но в целом разумная и полезная попытка Михаила Прохорова — когда он еще занимался политикой. Среди его тогдашних инициатив была разработка «Религиозного кодекса» — большого законодательного акта, который бы суммировал, переформатировал и оптимизировал структуру отношений между государством, религиозными организациями и обществом на началах взаимной честности и прозрачности. Конечно, одним законодательным актом такую проблему не решить, но это, мне кажется, был неплохой пример движения в верном направлении. Эта инициатива была свернута вместе со всей политической активностью Прохорова. Но она хотя бы была.

― Как вы думаете, после президентских выборов взаимоотношения РПЦ и государства будут меняться?

— Они бы и без президентских выборов менялись, потому что они все время меняются. Так далеко никакой ответственный аналитик заглядывать не будет. Сегодня прямо на наших глазах идет проба сил. А какими в итоге окажутся силы и их баланс, сейчас сказать невозможно.

util