Троцкий без памяти: книга мнений о вожде русской революции
19 Февраля 2017, 10:00

Троцкий без памяти: книга мнений о вожде русской революции

Историк Александр Резник собрал под одной обложкой весь спектр суждений о самом загадочном большевике

2017-й — год столетия Русской революции, и в этот год россиян захлестнет волной публикаций, посвященных этой теме. И, скорее всего, они окажутся поводом для очередного витка дискуссий о правоте или ошибках разных политических сил в 1917 году.

Такой ситуации пытаются избежать в издательстве Русской христианской гуманитарной академии в Санкт-Петербурге. Взяв за основу свою известную серию антологий «Русский путь. Pro et Contra», издательство запустило подсерию «Россия в 1917 году». Она имеет все те же особенности, что и оригинальная серия: под одной обложкой собирается большой массив текстов об одном историческом деятеле, которые могут варьироваться от дневников и мемуаров до славословящих и полемических статей. Таким образом, перед читателем проходит панорама всех возможных мнений о человеке, и каждый уже самостоятельно может сделать вывод. Новая книга серии посвящена Льву Троцкому — видимо, самому загадочному из творцов большевистской революции. Для современников он был вторым после Ленина и на определенных этапах даже затмевал его в глазах большевиков, а для нынешних россиян он всего лишь один из убитых политических врагов Сталина. В общем, книга, составленная историком Александром Резником, — хороший повод по-настоящему узнать Троцкого и лучше понять логику русской революции.

Открытая Россия с разрешения составителя антологии историка Александра Резника публикует отрывок из предисловия к книге «Л. Д. Троцкий: pro et contra, антология».

Уникальность случая Троцкого — в ряду крупных деятелей эпохи войн и революций 1914-1922 годов — заключается в устойчиво негативном восприятии его образа. На это указывают сегодняшние опросы общественного мнения или полки книжных магазинов, высказывания первых лиц государства и большинства их политических оппонентов. Негативные оценки Троцкого раздаются с самых верхов российского политического истеблишмента. О том, как и почему это произошло, писали многие, включая и самого Троцкого: достаточно обратиться к его мемуарам, статьям и заявлениям после изгнания из СССР.

Лев Троцкий за рабочим столом. Репродукция Фотохроники ТАСС

Лев Троцкий за рабочим столом. Репродукция Фотохроники ТАСС

Не погружаясь в детали, следует констатировать доминирующую коммеморативную практику в отношении Троцкого — негативное забвение, вытеснение из исторической памяти как чуждого российской культуре. И это лишь отчасти вызвано естественным, «нормальным» процессом затухания интереса к тем или иным проблемам прошлого — как подсказывает здравый смысл, фигуры вроде Наполеона или события типа Первой русской революции потеряли свою злободневность для общества. Троцкий же остается нашим «современником».

Культурная память как форма коллективной памяти и национальной культуры в целом — это сложносоставной комплекс коммуникативных и дискурсивных практик. Последние сами по себе являются не столько объяснением событий прошлого, сколько объектом жарких дискуссий и специального научного интереса. Важным отличием культурной памяти от индивидуальной, семейной и политической является ее многообразие, постоянное обсуждение, (само) обновление. Это становится очевидным в эпоху информационной открытости и возрастания роли (новых) медиа. Культурная память охватывает более широкие процессы, которые не сводимы к (государственной) исторической политике (historical policy), навязывающей общеобязательные каноны, и политике памяти (history politics) как конкурентному пространству политической борьбы. Культурная память в то же время, как показывают сравнительные исследования, не может быть до конца автономной ни от политики, ни от идеологий.

Образы политиков прошлого становятся инструментами в руках Мы-групп (от литературных кружков до политических партий), мотивированных идеологическими пристрастиями и преследующих политические задачи в самом широком смысле. Традиционно главным ресурсом для такого конструирования образов служат исторические нарративы, среди прочих — свидетельства очевидцев. В случае Троцкого, как можно увидеть на страницах этой книги, мы имеем самые разнообразные источники личного происхождения — и по жанру, и по содержанию. Но для формирования «работающего» образа требуется простой непротиворечивый нарратив, маркирующий «своих» и «чужих» вдоль ясных границ «добра» и «зла». Возможно, в решении этих задач языки политического плаката или кино, учитывая их эмоциональное воздействие, наиболее эффективны, но тексты способны выстроить более устойчивую, долговременную сопричастность самому персонажу либо его врагам и жертвам.

Образ Троцкого был и остается в наибольшем конфликте с двумя большими идеологическими традициями. Первая из них может быть условно обозначена как белоэмигрантская, рожденная в ходе Гражданской войны, а затем проявившаяся в эмиграции, вторая — сталинистская, бывшая орудием и продуктом политической борьбы в СССР в 1920-е годы. Будучи неоднородными, со своими внутренними гибридами и мутациями, они, как бы то ни было, стабильны и влиятельны по сей день, нередко оформляясь в виде общественно-политических движений. В этом отношении они все в той или иной мере ангажированные, «партийные». Стержнем этих и других традиций «памяти» являются разнообразные мифы и ритуалы. При этом и «белые» антикоммунисты, и «советские» коммунисты формировали свои представления не только в оппозиции «троцкизму» и друг другу, но и другим конкурирующим проектам памяти либералов, социалистов и анархистов (в кавычках и без). Для левых политических движений, по понятным причинам, Троцкий более актуален — как предмет исторических дебатов о революционной тактике, природе СССР и так далее. Но для самых разных людей Троцкий служит воплощением конкретных процессов, требующих объяснения и концептуализации. Первой, хотя и не всегда проговариваемой задачей, является ответ на вопрос: что достойно и не достойно памяти — что следует вспоминать, а что подвергнуть забвению.

Лев Троцкий у могилы жертв взрыва в здании МК РКП(б) в Леонтьевском переулке, 1919 год. Фотохроника ТАСС

Лев Троцкий у могилы жертв взрыва в здании МК РКП(б) в Леонтьевском переулке, 1919 год. Фотохроника ТАСС

Трудно преуменьшить роль Троцкого в истории России (и можно бесконечно спорить о его роли во всемирной истории). Несмотря на это, внимание к нему со стороны российских публицистов, мемуаристов, философов и историков, которые по сей день определяют наше восприятие ключевых событий, вряд ли избыточно. Для образованных людей образ революции 1917 года не будет полным без таких фигур, как Александр Керенский, Павел Милюков, Антон Деникин, Борис Савинков, Виктор Чернов или Юлий Мартов. Но эти властители умов, равно как и активно публиковавшиеся меньшевики Григорий Аронсон, Владимир Войтинский, Федор Дан, Ираклий Церетели, эсеры Николай Авксентьев, Владимир Зензинов, консерваторы Василий Шульгин, Иван Ильин, Петр Струве, Николай Устрялов и другие, не уделили Троцкому сколь бы то ни было значительного внимания. Это лишь отчасти можно объяснить тем, что в российской и советской публицистике приоритет отдавался массам, народам и государствам, а не отдельным личностям. Положение дел в «Троцкиане» не изменило и постепенное усиление элементов персонализации политики и складывание «современных» (модерных) культовых образов современности, в явной мере обозначившихся уже в годы Первой мировой войны.

Игнорирование Троцкого со стороны большинства политических вождей и властителей умов — сама по себе актуальная проблема для исследователей исторической памяти. Был ли Троцкий действительно настолько неинтересен и неважен? Существовали ли объективные и субъективные условия для попыток интерпретации? Уместно ли ставить вопрос о наличии постреволюционного травматического эффекта от поражения, изгнания и унижения? Расценивалось ли посвящение Троцкому статьи или главы как нежелательное признание значимости своего врага?

По мере изменения статуса Троцкого с «диктатора» на «врага народа», произошедшего после высылки из СССР в 1929 году и обеспечившего раскрепощение Троцкого как публициста и политика, казалось бы, появилось больше информационных поводов: так, новый изгнанник стал объектом пристального внимания европейской прессы (об этом можно судить и по пропагандистской статье Ярославского, опубликованной в наст. антологии). Издание Троцким «Опыта автобиографии» в 1930 году еще больше подогрело интерес к нему. Эмигранты наслаждались свободой слова, но преимущественно отстраненно наблюдали за процессом складывания мифов советской пропаганды о «троцкизме» и одновременного табуирования биографий Троцкого. Катастрофа Второй мировой войны привела к фундаментальному сдвигу культурной памяти. Уже представители третьего поколения русской эмиграции, среди которых были такие чуткие наблюдатели, как Георгий Владимов, Виктор Некрасов, Александр Зиновьев, или даже Сергей Довлатов и Иосиф Бродский, не уделяли Троцкому своего внимания. Яркими исключениями служат произведения Льва Копелева и Александра Солженицына. Образ Троцкого, как бы то ни было, пережил все попытки полного забвения и с неизбежностью актуализируется в контексте современных историко-политических процессов.

Говорим ли мы о провалах в формировании культурной памяти о Троцком или просто о ее постепенном «умиротворении», нельзя игнорировать тот факт, что эта память приобрела парадоксальную «глубину» и «живучесть». Для того чтобы приблизиться к пониманию причин этой долгосрочности, представляется необходимым рассмотреть то, что можно условно назвать «эффектом Троцкого», состоящего из «внутренних» и «внешних» аспектов восприятия его образа.

Л. Д. Троцкий: pro et contra, антология / Сост., вступ. статья, коммент. А. В. Резника. — СПб.: РХГА, 2016.

util